Страница 34 из 34
Потопотавок — это был, в основном, тот период, когда я не печатала, ну разве что перепечатаешь кое-что, и потом, когда оттуда вернулась в дом с желтыми цветастыми обоями, я тоже почти не печатала. Кларенс уезжал на машине, на целый день уезжал, в лесу пыльно и жарко, особо не разгуляешься, и, кажется, чего бы мне не печатать вовсю, пока опять не уехала, ан нет, не помню что-то, чтобы я там вообще печатала, хоть, может, кое-что я все же печатала, если бы я совсем не печатала все то лето, когда мы вселились в наш дом с желтыми обоями, мне бы это лето запомнилось как бесплодный период. А мне оно не запомнилось как бесплодный период. В доме, где я теперь живу, может, я излагала уже, я несколько лет провела, не напечатав ни единого слова, даже машинка пылилась в чулане, и вот эти годы именно что мне запомнились тем, что я не печатала, так я о них и думаю: бесплодные годы. Хотя, когда вернулась из Потопотавока, я тогда не печатала, нет, это уж точно. Я жила в доме с цветастыми обоями вместе с Кларенсом и Лили. Почти все время лежала в постели, причем не болела. Лежишь и слушаешь, как они во дворе палят по консервным банкам из пистолета, соревнуются, кто лучше стрельнет. Зима, в доме холодина. В солнечные дни бредешь и бредешь вдоль шоссе, потому что ну абсолютно не хочется в этот лес, который только что был полями, и на лес по-настоящему он не тянет, так, чахлая хвойная поросль. Из Потопотавока я вернулась в конце лета, а на следующую зиму, в конце, снова туда уехала. Кларенс с Лили остались, они остались друг с другом, так мы договорились, а я уехала.
Вижу себя в прошлом, как будто отступила в сторонку от собственной жизни, — наблюдатель с фотоаппаратом в руках. Вижу, скажем, как сбегаю вместе с подружками по ступеням Фаундерс Холла в Уэллсли [21], или как сижу напротив Кларенса за обедом в отеле Норфолк, в Найроби. По выражению лица вижу, что была счастлива в те минуты, уверена даже, что была счастлива, но снова почувствовать то мое счастье я не могу. Да какое там почувствовать, и представить себе ничего подобного не могу.
Куплю себе красный карандаш. У красных карандашей нет ластиков. Они для уверенных людей.
Столько дней не печатала, долгие дни и дни. Дни и ночи, лучше сказать, потому что просиживала за рабочим столом иногда далеко за полночь и ничего не печатала. Что-то разладилось в этих компрессорах, почему они вдруг стали громче, если я еле-еле слышу уличный шум у себя под окном. Не знаю, может, мне вообще больше неохота печатать.
Недавно, стою я у окна, мимо проезжают пожарные машины, а я не слышу сирен и, главное, ведь без наушников стою. Ну как не слышу, зачем так говорить, если я просто не слышала их ясно? Может, всё потому, что это мои мысли грохочут — грохочут, я хочу сказать, как компрессоры на крыше фабрики мороженого. В общем-то, они даже визжат. «Мысли у Эдны визжат, как мотыльки». А о чем визжат, кто их знает.
Необъяснимо, неотклонимо несет. Безнадежно, беспомощно сносит, сносит в сторону, а там эта женщина все говорит, говорит, говорит, потому что больше ничего ей не остается. Спрашивается почему. Конечно, где-то такое, на известной стадии существования, всегда ничего не остается, совсем. Большинство людей, правда, пребывает не там. Но она-то, она как туда попала, вопрос? И зачем там задерживается? Сует еду в рот, одевается, дышит. Мир от нее ускользает, да? Уменьшается, как будто на него смотрят в перевернутый бинокль? Меркнет?
Докладываю о текущем ее состоянии: задумчива, напугана воспоминаниями, горюет.
Потратила последние деньги, теперь до конца месяца не на что жить. На печенье и кофе с молоком в кафе.
«Больше ни единого слова» — себе говорю. Хватит печатать. И чиркать, калякать, марать бумагу я тоже не стану, всё. Отныне полная тишина. Вот. И больше вы меня не услышите. Точка. Счастливо оставаться.
Папоротник, по-моему, завял окончательно. Будь я старомодным британцем, как тот фанерный охотник, я бы сказала жаль, а ведь глядел таким молодцом — забавно, конечно, когда речь идет о растении.
Грохот. И поверх грохота стук. Я, конечно, не спятила — в этом-то, можно сказать, вся и беда.
Главное — говорить, говорить, причем под «говорить» я имею в виду печатать.
Это даже не одиночество, это хуже одиночества, это голова ломится от не поймешь чего.
Всю жизнь у меня были не все дома.
Опять стучат, а теперь еще голоса, женский голос, причем не голос Поттс, громче: «Эдна, мне надо с вами поговорить». Они слышат, что я печатаю. Видимо, бессмысленно делать вид, что меня нет дома. Надо передохнуть. Наверно, следующий пробел будет самый большой. Передохну, открою им (они еще тут), но сперва вставлю чистый лист в каретку. Если все же получится книга, эта страница будет последняя. Может, прежде чем открывать, или даже лучше когда открою, и кто-то, ну кто у них там, мне поможет, я соберу с пола все эти страницы. Получится солидная пачка. Кларенс сказал бы, наверно: «Ну и груда, старуха». А потом, когда я вернусь, я принесу красный карандаш. И я сложу всю эту груду на свое черное кресло, и кое-что я повычеркну, и много чего я добавлю, наверно, а там посмотрим.
(Последняя страница должна быть с правой стороны и должна быть пронумерованная, но пустая.)
21
Колледж Уэллсли — высшее учебное заведение, престижный частный колледж для женщин в пригороде Бостона, штат Массачусетс. Фаундерс Холл (Холл Основателей) — знаменитое старое здание, фигурирующее на многих открытках. Колледж кончали, в частности, Мадлен Олбрайт и Хиллари Клинтон. С 1941 по 1947 гг. там вел курс литературы В. Набоков.