Страница 37 из 60
И потом Тулупова вдруг спросила:
— Маш, а ты с ним прям сразу, в первый же вечер?
— Ну, до этого созванивались, потом пошли пиво попили в “Кружке”, — ответила Маша. — А чего тянуть, все равно этим кончится. Если нравится, конечно.
“Как у них просто все, — подумала Людмила Тулупова. — Впрочем, как и у меня. В жизни вообще все просто. И очень скучно. Сначала пиво в баре или картошка в “Макдоналдсе”, затем — постель. Все сводится к простому”.
В этот день время тянулось мучительно, оно, как старый лифт, с трудом и треском поднималось на каждый час, из-за чего его можно было подробно рассмотреть. Оно получалось объемное, выпуклое, с неосиленным смыслом — входило и выходило из слов, из дверей, из студентов и преподавателей. Казалось, оно имело свою тень и собственную подсветку, и на простые вопросы в этот день долго искались нужные слова.
Пришел молодой русский парень с отделения народных инструментов, балалаечник и домрист: русый, крупные скулы, вдавленные почти к затылку глаза со следами голода в детстве, большой рот с надутыми недовольными губами. Людмила Ивановна Тулупова посмотрела на него и спросила:
— Что вы хотите?
Он задумался. Она еще раз медленно повторила, но уже слыша свои собственные слова, так, как будто она бог и может дать и разрешить все:
— Что? Вы? Хотите?
Он признался, что забыл.
— Ну, вспомните, — говорит Тулупова.
— Сейчас, — говорит он.
— Маша, молодой человек забыл, что ему надо взять у нас, — объясняет ситуацию Людмила, и все повторяется.
Теперь Маша спрашивала: что вы хотите? Он не помнит.
— Вы вернитесь туда, — посоветовала Тулупова, — где были, и вспомните, что вам преподаватель велел взять в библиотеке. Это какой-то концерт? Автор на букву …
Буква опять застыла в воздухе. И надолго.
Шло время, так, что слышно было движение стрелок на всех часах и везде.
Тулупова, чтобы не выглядеть богом, добавила два слова к прозвучавшему “что вы хотите…”:
— Что, вы, хотите… в нашей… библиотеке?
Зазвонил телефон. Маша взяла трубку:
— Вас, Людмила Ивановна.
— Да. Аркадий. Да.
Раппопорт позвонил сказать, хотя и приезжал для этого, чтобы в удобный для нее день она пришла к нему домой и познакомилась с мамой, ведь они будут скоро справлять Новый год. С мамой он уже обо всем договорился, но заволновался и забыл пригласить.
— Ничего, — отвечала Тулупова. — Сегодня день, когда все все забывают.
Через несколько минут на мобильный позвонил Хирсанов, и Тулупова, услышав его голос в трубке, почувствовала, что знала точно, наперед, что он позвонит, а за ним обязательно ее номер наберет Вольнов.
Хирсанов источал комплименты, говорил, что уезжал “по экспертной линии в регион” и не мог набрать, но в среду он будет свободен и они поедут на дачу к другу — там есть бассейн, баня — и что он отказов не принимает — надо отдыхать. Тулупова ответила, что подумает, но не обещает точно.
Когда услышала новый звонок, ей сразу захотелось сказать — “привет, Вольнов”. Она знала, что мужчины будто чувствовали соперничество, их желание пропитывало все пространство вокруг нее, но в телефоне услышала голос и милые интонации Марины Исааковны Шапиро.
— Ты была в синагоге, Мила? — спросила Шапиро после того, как подробно расспросила о детях.
— Нет, — ответила Тулупова. — Конечно, нет, я же православная.
— Но сегодня у тебя есть возможность туда попасть: я на старости лет развожусь. Стоило мне только выйти на пенсию, как ко мне пристали с разводом.
— Марина Исааковна, ничего не понимаю, вы же и не были замужем, кажется.
— Я тоже так думала до недавнего времени. Ты можешь отпроситься и в три быть в центре? Мы тебя подхватим в районе Пушкинской, да, Пушкинской. Я правильно говорю, Арон, мы через что будем проезжать? — переспросила она какого-то Арона. — В три на Пушкинской, на той стороне, где музей революции бывший, сейчас он как-то по-другому называется…
— Могу, наверное, — Людмила взглянула на часы.
— Ты, Милочка, должна наверняка, ты же у нас как свидетель по делу проходишь. Когда евреи разводятся, у них все серьезно — мне так объяснили. Я же знаешь какая еврейка, та еще, азохн вей.
— Могу. Если надо — могу. Но ничего не соображаю.
— Тулупчик мой, надо. Я тоже не соображаю. Я тебя и видеть очень хочу, наверное, уже год не встречались.
Отключившись от звонка, Людмила сказала Маше, что скоро ей надо уходить, если ее будут спрашивать, пусть скажет, что поехала с заявкой в библиотечный коллектор.
— А на самом деле? — спросила Маша.
— А на самом деле я — свидетель.
— Где? В суде?
— Еще не знаю. Завтра расскажу.
Все эти годы отношения между Тулуповой и Шапиро не прекращались. Иногда Людмила пропадала, не звонила по несколько месяцев, потом или сама Шапиро ее находила и приглашала по старой памяти на выставку, в музей, на дачу в Малаховку, или просто долго говорили о жизни по телефону, или Людмила вдруг испытывала желание увидеть свою, как она говорила, московскую мать, напрашивалась в гости: “я тут рядом”. Все дни рождения Клары и Сережи не проходили без звонка Марины Исааковны, а иногда она выбиралась и приезжала с подарками. Несколько лет назад Шапиро похоронила мать и осталась жить одна на Фрунзенской набережной, в большой сталинской квартире с высокими потолками и с еле слышным, но стойким запахом советского времени в подъезде. Из всех рассказов о бурной молодости Марины Исааковны Людмила никогда не слышала ни о каком муже. Влюбленностей, романов, историй хватало, о них она не рассказывала в подробностях, но иногда упоминала мужские имена и подсмеивалась над собой и над ними. Тулупова чувствовала, что одиночество Шапиро не съедало, во всяком случае, она никогда не жаловалась и на вид была из тех людей, кто приспособлен к нему более других. Те пятнадцать лет разницы в возрасте между Тулуповой и Шапиро, которые раньше, казалось, непреодолимы, теперь выглядели всего лишь одним лестничным пролетом.
Возле бывшего музея революции, который с ельцинских времен стал музеем современной истории, Тулупова стояла недолго. Почти сразу остановилась черная иномарка-такси с надписью “Важная персона”, из нее выглянуло как никогда припудренное и накрашенное, морщинистое, но очень задорное лицо Марины Шапиро.
— Мила! — крикнула она. — Мил!
На переднем сиденье, рядом с водителем, сидел массивный, почтенного возраста мужчина в широкополой черной хасидской шляпе.
— Здравствуйте, Людмила с потрясающим бюстом, — густым, вальяжным, подкашливающим баском сказал мужчина, поворачиваясь к задним креслам, где Тулупова расположилась рядом с Шапиро.
И представился.
— Меня зовут Арон Куперстайн, но можно и Саша. Марина мне сказала, что с нами будет женщина с потрясающим бюстом. Я с радостью согласился, потому что даже нам, жидам, ничто человеческое не чуждо.
— Арон! — восторженно крикнула Марина Шапиро. — Ты что!
И затем попыталась объяснить Тулуповой:
— Мила, он совсем с ума сошел здесь в Москве, говорит не думая. Я ему тебя описывала и единственное, что он запомнил, — про бюст. Это все, что мужчины помнят. Он, слава богу, не знаю какому, правда, совершенно уже не опасен. Это у него рецидив. Три дня в Москве — и вот что происходит с правоверным евреем на его настоящей родине.
Людмила подхватила шутливую волну, которая царила в машине:
— Мой бюст — только видимая часть списка моих достоинств.
— Да?! О’кей! И каких?
— Я квашу капусту.
— Nicht eine Frau, sondern ein Geschenk. [2]
— …еще забыла. Немецкий, английский, французский и еще много других языков знаю. Со словарем. Только. С большим-большим словарем.
Все рассмеялись.
— Я сказал по-немецки, что вы не женщина — а подарок, — пояснил Куперстайн, и Людмила разглядела его большие, выпученные наружу грустные глаза.
— Что я буду лжесвидетельствовать, я же ничего не видела? — спросила Тулупова.
2
Не женщина — а подарок (нем.).