Осажденный город

Он понял, не особенно себя обвиняя, что из него не получился один из этих блестящих мужчин, способных понравиться женщине, говоря ей то, что ей приятно слышать. Подумал, с медлительностью, что, хоть и не жил с мыслью о «делах сексуальных», но, верно, груб по натуре, потому что рядом с женщиной готов прекратить все споры и сжать ее покрепче. Не привлекала его дружба с женщинами — при одной мысли он смущенно улыбался, словно вошел в женскую умывальню.

А сейчас?.. Уж не потому ли, что взглянул на нее бегло и их взгляды встретились?.. Ведь оба долгие годы ждали…

Сквозь усталость обоих пробился миг нетерпения, почти гнева, от которого зала стала темней и напряженней, словно поезд вот-вот отойдет. Нахмурясь, оба направили внимание на стаканчик с зубочистками, на люстру, на все, что было малого и потерянного, — такое упорное внимание, что изумило бы случайного зрителя. Но и теперь, не утеряв привычки успокаивать людей, он улыбнулся женщине.

Но она испугалась: «Он прощается, что ли? Нет еще!» — подумала быстро, и, если б сейчас заговорила, голос прозвучал бы глухо. Выпивка, и дождь, и темное это возбуждение, и это вот чудо напротив — а она так скупа… Он тоже пил, снисходительно решив потерять еще несколько минут возле этой старухи, рыцарствен, ужасающе любезен, подобно другим, да, да…

— Пойдем танцевать!.. — она торопилась, докуривала сигарету, почти обжигая ногти…

— …Как ваше имя?

— Персей, — сказал он, удивленно пробуждаясь.

— Персей! — повторила она с испугом на грани смеха. Как забавно: имя из подобных… Угадала, с улыбкой, что он из какого-нибудь захолустья, где так в ходу пышные имена. Персей!

И, быть может, из-за сознания, что время проходит, из-за красоты этого имени она почувствовала огромную усталость. Маленькая зала была пуста, поезд гудел на станции, чемоданы стояли у столика. Все потемнело, сцена перенеслась в сон, все погрузилось во тьму, задушевно, сквозь опьянение. И в тени, кроткое сердце женщины билось без боли, усталой любовью. «Я твоя», — подумала она неискренно, немножко с тошнотой.

Мутный фонарь качался над станцией, жить было хорошо, но ее мутило. Все какое-то давящее. Капли дождя текут по стеклам. Юноша так недвижен… Кажется, он подмигнул ей одним глазом? Она подмигнула в ответ… наконец-то в средоточии этого крохотного мира, в этом уютном беспорядке жизни, в тошноте — вот они, черные глаза, полные золота. Какое чудо…

Это длилось лишь миг, как зарница, и было угрожающе… задушевно и угрожающе. Вот, вот она — «истина». Вот что в зрелом возрасте надлежит называть «чудом».

Она встала, исчезла за дверью. Персей в ужасе услыхал, что ее рвет. Вскоре она вернулась, вытирая губы — глаза еще расширены — и улыбаясь счастливой улыбкой. Поезд подошел к станции, сотрясая залу ожидания.

Женщина вся сияла, немножко в обиде, однако. «Думаю, пора отпустить его», — подумала она. Вначале она цеплялась за каждый миг, ломая ногти. Но теперь ослабела, как после операции, и хотела остаться одна в своих бинтах.

Взглянула еще раз на юношу, которого она, с таким усилием, оставляла нетронутым, — взглянула и покачала головой, как старуха. Ей хотелось составить вместе два стула, растянуться на них и уснуть. Она чувствовала себя еще расположенной к чему-нибудь на свете, и голос, вместе с кашлем, прозвучал глухо. Она была так благодарна юноше, который позволил ей, быть может, немного слишком поздно, — между поездом и отелем, еще не распаковав чемодана, — который позволил ей любоваться им, только любоваться…

А ведь она всегда стремилась, чтоб люди страдали, иначе из какой глуби начинать их мучить и в особенности из какой глуби прощать. Она теперь ничего не ждала от юноши и любовалась им рассеянно и добродушно; не хотела ничего у него похищать; полусонная, борясь с подступающими слезами и зевотой, думая, по привычке благосклонно, о том, как утешить «того, другого», кто остался в далеком городе тревожно ждать телеграммы, того, с кем будет разлучена неделю, — как это много и как мало!..

— Персей, — сказала она учтиво, обыгрывая с умным юмором то, что было нелепого и прелестного в этом классическом имени. — Персей, теперь я должна уходить, и вы тоже.

Юноша вздрогнул и улыбнулся сонно — еще мгновенье, и скудный свет зала позволит им вскочить и сделать медленный шаг к двери; еще немного — и они заснули бы под шум дождя, уронив голову на стол. Совсем очнувшись, он начал шарить у себя в карманах. Она не спеша достала из сумочки деньги и положила на скатерть. Персей пытался возразить, но, поскольку она смолчала, покорился. Обоим казалось естественным, чтоб платила она. В конце концов ведь покупщицей была она… «Это — самое меньшее, что может со мной случиться», — подумала она дремотно, без иронии.

Персей поставил чемодан в такси, она села. Устроившись, уже успокоенно, она поколебалась секунду и предложила подвезти его; он церемонно отказался, она тихонько и с облегчением вздохнула. Когда юноша захлопнул дверцу, женщина почувствовала легкий укол совести, увидев его, стоящего в свете фонаря, под дождем; такой высокий в своем свободном плаще, милый такой. «Очень милый, — подумала она. — Так легко найти в нем точку понимания… Смешные какие короткие эти волосы…»

Было какое-то угрызенье и более открытое дружеское чувство… и еще— неожиданность: ибо под фонарем, тощее, милое, было то же совершенное существо, какое она пощадила, то же «чудо».

И был еще некоторый долг, а вернее, привычка: что стоило понять его поверхностно, одарить слегка, не слишком!… Она приблизила лицо к стеклу, уже владея собой, с полупрофессиональной улыбкой, сразу стершей с ее лица признаки возраста:

— Бы студент…

— Нет, врач, — ответил он, нагнувшись к окошку и глядя на нее с подозрением.

— Я так и подумала… — Он тоже улыбнулся, внезапно заинтересованный. Она казалась сейчас другом, и это снимало опасность ее как женщины. Он снова улыбнулся и, сам не замечая, придержал ручку дверцы, мешая уходу машины. Опасный враг из бара исчез.

— Бы работаете, Персей?

— Работаю, определяюсь в здешнюю больницу.

— А, так вы больничный врач… — Они взглянули друг на друга. Она — с позиции пациентки, он — настороженно. — Знаете, Персей, я уверена, что вы хороший врач. — Он заглянул ей в глаза, недоверчиво. — Один из тех, кого люди зовут, даже когда здоровы, только чтоб увериться, что они во всех отношениях живые… — она задорно улыбнулась.

— Да, я стремлюсь к этому, — отвечал он, улыбаясь и ниже склонившись к окошку.

Кто знает, вдруг она… да нет же. Но кто знает?.. В конце концов, что она может? Глупость какая. Но она больше не была незнакомкой. В ней было то же выражение, какое было бы, наверно, у этого друга, ожидаемого без нетерпения…

Женщина в черном назвала адрес шоферу и сказала из глубины машины, откуда Персей не мог больше видеть ее лицо, умное и будоражащее, и уже тем же голосом, что в баре:

— Спасибо за все.

Машина тронулась. Он постоял еще на мостовой, глядя вслед.

Поскольку дождь припустил, он плотнее закутался в плащ и медленно зашагал по плитам пустынной мостовой. Наверно, он хороший врач, сказала она это с такой уверенностью. «Потому что есть вещи, которые видны сразу», — подумал он радостно.

Эти ли слова женщины внушили ему надежду, такую, что он чуть не задохнулся?

Надежду и досаду. Он ясно чувствовал, что до некоторых вещей нельзя дотрагиваться никогда, даже мыслью. Он ни с кем не говорил об уверенности, уже немножко тревожной, что из него получится хороший врач. Высказав надежду, что он достиг этого, женщина не разрешала дальше ничего…

Однако если б говорил об этом он, то сказал бы, что таково его желание. Но он просто не говорил об этом, вот в чем разница. Немножко горько… Он почувствовал, что устал… Совершенное существо, на миг кем-то понятое.

«Я держусь такого мнения, что люди слишком много говорят», — подумал он упрямо.

Но его сила была больше, чем слово, случайно оброненное чужой женщиной. Вскоре, шагая по мокрым улицам, он вернул себе туманное право, какое родилось в поезде и, даже туманное, удовлетворяло; снова обрел покой человека выше случайностей, кто не делится своими надеждами и, главное, не говорит о них — люди говорят слишком много. Подняв воротник плаща, он стал вглядываться в номера домов под тусклым освещением.