Страница 49 из 111
– Понятно. Не хотите, значит, сознаваться, где вы его прячете? – настойчиво докапывался до истины Красильников, понимая, что нельзя давать своему противнику ни минуты передышки.
– Все, что прятал, вы нашли, – откровенной бравадой ответил Федотов.
– Нет, не все! – покачал головой Красильников. – Ну ладно! Одевайтесь! Придется нам с вами в Чека продолжить эту, прямо скажу, не очень приятную беседу.
Федотов молча оделся, нетерпеливо сказал:
– Ну пошли, что ли!
Однако Красильников не тронулся с места. Он стоял возле кресла, где все время сидел Федотов, и внимательно смотрел на пол. В крашеных досках слабо поблескивали шляпки двух новых, недавно вбитых гвоздей. Сидя в кресле, Федотов ногами прикрывал их.
Красильников поднял голову, сказал чекистам:
– А ну, хлопчики! Подденьте-ка еще вот эти досочки.
И тут Льва Борисовича оставило самообладание. Он покачнулся, схватился рукой за стену и тяжело опустился, почти сполз, на табурет.
– Я же говорил, Лев Борисович, что нервы у вас ни к черту, – мельком заметил Красильников, наблюдая за быстрой работой чекистов. Они вынули гвозди и легко подняли доски, скрывающие подпол. Оттуда остро пахнуло сыростью, гнилью.
Сазонов склонился к подполу, осветил тугую темень фонариком. Двое чекистов спрыгнули вниз и подали один тяжеленный чемодан, за ним – другой.
– Ого-го! – не удержался от удивления Сазонов и тут же, встретив укоризненный взгляд Красильникова – мол, нужно быть сдержаннее, – бросился помогать товарищам.
Содержимое чемоданов Семен Алексеевич высыпал на стол. На круглом столе выросла целая гора драгоценностей, в основном золотых монет, среди которых инородными телами выделялись кольца с крупными камнями, тонко и вычурно выгнутые серьги, тускло поблескивающие церковным золотом кресты, налитые тяжестью серебра, кулоны, легкомысленные дорогие ожерелья… И все это составляло один искрящийся, почти живой клубок.
Красильников смотрел на все это богатство спокойными, холодными глазами.
– И это – тоже на старость? – жестко спросил он. – Долго же вы жить собирались, господин Федотов.
– Меня… расстреляют? – ослабевшим голосом спросил ювелир, весь поджавшись и потеряв былую респектабельность. Руки у него бессильно повисли, ноги обмякли, словно из него вынули сейчас какую-то главную, стержневую пружину.
– Не знаю. Это решит военный трибунал, – неопределенно ответил Красильников: не в его правилах было добивать Поверженного противника.
– Чистосердечные показания облегчат мою участь?
– По крайней мере, в этом случае вы хоть можете еще на что-то рассчитывать.
– Хорошо! Я все расскажу! Все!.. – с дрожью в голосе произнес Федотов.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Звонили настойчиво, неотрывно. И оттого что было уже утро и в окна процеживался благожелательный свет, Викентий Павлович без опаски прошел к калитке, отодвинул задвижки, открыл замки и… отступил, отшатнулся. В дверном проеме встал, заслонив собой улицу, Красильников, сзади него, стояли еще двое.
– Викентий Павлович Сперанский? – коротко бросил Красильников, скорее утверждая, чем спрашивая.
И по тому, как эти трое холодно смотрели, как деловито шагнули во двор, обтекая Сперанского, он понял: это из Чека.
– Д-да, – растерянно отозвался Сперанский и тут же попытался скрыть смятение, широко, приглашающе взмахнул рукой – жест, однако, получился запоздалым и ненужным: все трое уже были во дворе.
– Мы из Чека. Вот ордер на обыск. – Красильников обернулся к своим помощникам, приказал: – Позовите понятых, и приступим.
– В чем, собственно, дело? – все еще пытался взбодриться Сперанский, ступая за Красильниковым на ослабевших ногах. А сам лихорадочно прикидывал: «Обыск или арест? Если обыск, то все еще может обойтись. Арест – значит дознались. Спокойнее! Спокойнее…»
Не отвечая, Красильников прошел в переднюю, бегло огляделся, открыл дверь в гостиную. Задержался взглядом на копии «Спящей Венеры», укоризненно покачал головой, и Сперанскому стало окончательно не по себе. А Красильников, кивнув в глубину комнаты, хмуро бросил:
– Там что?
– Мой кабинет, – с тоскливой предупредительностью ответил Викентий Павлович, быстро прошел через гостиную, открыл дверь. – Пожалуйста, прошу… – И, поймав на себе взгляд Красильникова, спросил: – Мне что, собираться?
Оглядывая кабинет, Красильников безмятежным голосом ответил:
– Собирайтесь, конечно. Собирайтесь!
Из кабинета Красильников снова вернулся в переднюю, осмотрелся здесь тщательней. Подошел к двери рядом с гостиной.
– Комната моей жены… спальня, так сказать, – опережая вопрос, торопливо объяснил Сперанский.
В спальню Красильников не вошел, приоткрыл еще одну – белую – дверь, ведущую в кухню. Увидев там Ксению Аристарховну, в глазах которой леденел безмолвный ужас, вежливо и успокаивающе сказал ей:
– Здравствуйте.
– Дорогая, это недоразумение… Прошу тебя, ты понимаешь?.. – многозначительно начал Сперанский и тут же под вопросительным взглядом Красильникова осекся: – Я действительно уверен, товарищ, произошла досадная ошибка.
– Разберутся, – спокойно пообещал Красильников и, не найдя ничего примечательного в кухне, снова вышел в переднюю и только теперь обратил внимание на низенькую дубовую дверь, толкнул ее рукой. Дверь была заперта.
– Откройте! – приказал Красильников.
– Да-да… секундочку… – суетливо гремя ключами и не умея скрыть своего волнения, пробормотал Сперанский. – Тут, видите ли, некоторым образом… узник… мой племянник… наказан – кхе-кхе! – за непослушание.
Дверь со скрипом открылась. Сперанский понуро остановился на пороге, а Семен Алексеевич, переступив плоский порог, всмотрелся в полумрак и увидел в углу чулана худощавого мальчика, который сидел на матрасе, безнадежно обхватив колени руками. Мальчик даже не пошевелился, когда открылась дверь, лишь только чуть отвернул лицо от ворвавшегося в чулан света. Что-то знакомое почудилось Красильникову в этой узкоплечей согнутой фигурке, в острых коленках. Внимательно вглядевшись, он узнал Юру.
– А-а, старый знакомый!.. Здравствуй… э-э… Юра! – добродушно и даже радостно поздоровался Красильников.
Юру тоже не только не испугало, но даже и не очень удивило появление здесь Семена Алексеевича. Он многое передумал за эту ночь, далеко не все понял, но кое-что уяснил для себя твердо и иначе взглянул на то тайное в доме Сперанских, что вначале влекло его, а теперь показалось совсем не таким заманчиво-героическим. Была какая-то закономерность в появлении чекистов здесь, у Сперанских, и Юра даже испытывал удовлетворение от того, что одним из этих чекистов оказался именно Красильников, как будто он сразу же сумеет дать ему четкие ответы на все мучившие его вопросы. И в то же время Юра понимал, что вопросы станет задавать Красильников. Только он, Юра, ничего не скажет. Как бы там ни было, но предателем он не станет. Пусть сами во всем разбираются… И ожесточение, и вызов отразились на его лице.
А Красильников, пристально глядя на Юру, сожалеюще подумал: «Запугали, запутали парнишку».
– За какие такие провинности тебя в каталажку упрятали? – морщив нос, что бы хоть как-то развеселить мальчишку, спросил чекист. – Нашалил чего-нибудь?
– Да нет… так… ничего, – равнодушно отозвался Юра, даже не подняв головы.
– Из ничего – ничего не бывает, – обронил Семен Алексеевич. – Помнится, ты говорил тогда, что едешь к родственникам. Это, что ли, твои родственники?
Юра отметил нотки неподдельного презрения в голосе Красильникова, когда он спросил о родственниках, и обреченно кивнул головой.
– Понятно…
«Ничего ему не понятно», – с внезапной горечью подумал Юра, и такое отчаяние, вошло в его сердце, что он готов был заплакать. Не расскажешь ведь, что и он, Юра, со вчерашнего вечера многое понял о своих родственниках, особенно о Викентии Павловиче, что и он презирает дядю за то, что тот связан с бандитами…