Страница 41 из 44
– Она приняла нас за Кинга, – весело рассмеявшись, сказала Патриция.
Потом она закрыла глаза и задумчиво произнесла:
– Она немного похожа, особенно ростом, на одну антилопу, которую в этом заповеднике вообще невозможно встретить.
Девочка вдруг приподнялась на локте и, внезапно оживившись, продолжала:
– Я сама ее не видела, если не считать фотографий, но родители часто рассказывали мне о ней. Ее привез совсем маленькой из Уганды один друг моего отца и подарил ее на свадьбу моей маме. Я даже не знаю, к какой породе принадлежит эта антилопа. Ее звали Уганда-Коб. Мама потом взяла ее с собой на ферму около озера Наиваша. Отец арендовал ту ферму сразу после брака. Перед тем как перебраться в этот заповедник, он попытался, чтобы доставить удовольствие маме, стать плантатором.
Патриция пожала одним плечом, тем, на котором покоилась ее голова.
– Мой отец… плантатор в таком месте, где живут гиппопотамы, большие обезьяны, где водятся дикие утки. Он смотрел целыми днями на гиппопотамов, играл с обезьянами, стрелял в уток. А знаете, что он сделал с Угандой-Коб? Он приучил ее таскать ему упавших в болото уток, и она делала это лучше любой собаки. Можете спросить у него самого.
Пыл Патриции как-то вдруг угас, и она закончила совсем другим голосом:
– Когда мы вернемся домой.
Она опять легла на землю и повторила, точнее выдохнула:
– Когда мы вернемся домой.
Что за видение за прикрытыми веками превращало это детское лицо в маску, полную страсти и таинственности? Мне казалось, что я знаю. Я был в этом уверен.
И все же я боялся не только говорить об этом, но даже думать. Я сел рядом с Патрицией. Она открыла глаза. Они были ясные и ласковые.
– Мама опять просила меня, чтобы я уехала в пансион, – сказала Патриция. – Она была такая печальная, а я так люблю ее… Она ведь не представляет себе… («Слишком хорошо представляет», – подумалось мне). Ну, я ей и пообещала, но только позднее. – Девочка подмигнула. – Понимаете, это будет гораздо позднее. Но мама была довольна. А раз мама довольна, то что мне еще желать?
Патриция широким и неопределенным жестом показала на бруссу, на тернистые деревья, на снега Килиманджаро. Чтобы ее глаза были на уровне моих глаз, она встала на колени.
– Ну разве можно бросить все это? – спросила она.
Я отвел глаза в сторону. Насколько же я был с ней согласен!
– Я так счастлива здесь. Так счастлива! – произнесла Патриция шепотом, полным уверенности. – И вот папа, папа это хорошо себе представляет.
Кровь, внезапно прилившая к ее загорелым щекам, добавила им нежно-розового цвета. Она почти закричала:
– Ну разве я могла бы жить в пансионе, не видя его? А он, что бы он стал делать без меня? Нам так хорошо вместе. Он сильнее всех на свете. И он делает все, что я хочу.
Патриция беззвучно рассмеялась.
– А Кихоро? Разве я смогла бы взять его с собой?
Девочка покачала головой.
– Мама, – сказала она, – все время говорит мне про красивые игрушки, которые есть у детей в городе. Игрушки! Эти…
Патриция хотела еще раз повторить это смешное слово, но ее мысли уже переключились на другое. Вдали, среди высоких трав, возникла и стала приближаться к нам рыжая масса в таком же рыжем ореоле. Кинг не торопился. Он полагал, что пришел раньше времени. Каждый его шаг подчеркивал необыкновенную мощь его плеч и царственное величие его походки. Он не смотрел вперед. Он даже не нюхал ничего. Зачем бы он стал это делать? Время охоты еще не подошло. И других животных ему нечего было бояться – бояться должны были они. А человек в этом заповеднике был его другом.
Вот почему лев-исполин шел беззаботной и одновременно величавой походкой, а если он и ударял время от времени хвостом по собственному боку, то лишь затем, чтобы прогнать мух.
Патриция смотрела на него, затаив дыхание. Можно было подумать, что она видит его впервые. Такое было ощущение, словно она боится разрушить чары. В золотых львиных глазах сверкнуло солнце. И тут девочка не сдержалась. Она издала привычный призывный крик. Грива Кинга поднялась вверх. По саванне прокатился радостный рев, заменявший ему смех. Лев-исполин спокойно, как бы даже небрежно прыгнул, потом еще раз и после третьего прыжка был уже рядом с нами.
Кинг лизнул Патрицию в лицо, а мне протянул свою морду, чтобы я почесал ему между глаз. Более узкий, более вытянутый глаз, мигнул, как мне показалось, еще дружественнее, чем раньше. Потом лев лег на бок и поднял одну переднюю лапу, чтобы девочка устроилась возле него на своем обычном месте.
Но Патриция не собиралась делать этого. Настроение ее и ее поведение сразу вдруг стали какими-то странными. Если до этого момента она казалась ласковой, безмятежной и совершенно не заботилась о времени, то с приходом Кинга ей вдруг овладело нетерпение, граничившее с яростью.
Она выбежала из-под ветвей и, приставив ладонь козырьком ко лбу, стала всматриваться в даль, изучая бруссу во всех направлениях. Затем она вернулась и присела на корточки между львом и мной, встала, снова села. Я хотел спросить ее. Она знаком запретила мне говорить.
Кинг, распластав морду на траве, глядел на Патрицию и время от времени звал ее приветливым рычанием. Он был тут, под их деревом, и Патриция была рядом, но при этом она как бы не замечала его. Он не понимал.
Лев очень деликатно протянул лапу и коснулся плеча Патриции. Она же, пристально всматриваясь в горизонт, от удивления вздрогнула и отбросила лапу. Лев задрожал от удовольствия. Наконец начиналась игра. Он дотронулся до девочки немного сильнее. Однако на этот раз Патриция оттолкнула льва, ударив его изо всех сил, и грубо закричала на него:
– Лежи спокойно, дурак!
Кинг медленно отодвинулся от нее и лег на живот. Его глаза, почти полностью прикрытые тяжелыми веками, превратились в тоненькие желтые ниточки. Теперь он походил на сфинкса. Но это он вопрошал своим взглядом Патрицию. Никогда еще он не видел ее такой.
Он немного вытянул вперед морду и легонько лизнул щеку девочки. Она ударила его кулаком по ноздрям.
Кинг легонько тряхнул гривой, потом, не выразив ни малейшим звуком своего недовольства, встал, опустил голову и сделал шаг, собравшись уходить.
– Ну нет! – закричала Патриция. – Ты не бросишь меня здесь! Не такой сегодня день!
Она побежала за Кингом, схватила его за гриву, стала обеими руками тянуть ее к себе, прижалась своим разгоряченным лицом к ноздрям льва. И Кинг опять засмеялся, и снова лег на бок. Счастливые глаза льва снова стали золотыми глазами. Патриция легла рядом с ним. Но она не отрывала взгляда от далекой опушки, за которой начиналась брусса.
До нас донесся звук заводимого мотора. Я инстинктивно встал.
– Не шевелитесь, – раздраженно сказала Патриция. – Наверное, это у вашего недотепы-шофера от такого долгого одиночества поджилки затряслись.
Черты ее лица, на котором была заметна раздражавшая ее работа мысли, исказились. Она прошептала:
– Но ведь он не один… С ним Кихоро.
Я мог бы сказать ей, что старый одноглазый следопыт со своим готовым ко всяким неожиданностям ружьем находится где-то тут, совсем близко. Но мне было запрещено сообщать об этом Патриции.
Мы помолчали немного. Наконец из дальнего леска выступила фигура человека, которого девочка ждала с таким нетерпением и о котором я знал, что он придет, с того самого момента, когда мы покинули маниатту.
Однако поначалу я не узнал его силуэт. Казалось, он появился из тьмы времен. Впереди двигался огромный щит, который человек нес на вытянутой руке, а сияющую медно-глиняную каску над его головой венчал, развеваясь на высоте острия копья, царственный ореол львов.
В убранстве и с оружием, освященными незапамятными обычаями, моранОриунга пришел, чтобы подвергнуться испытанию, превращающему масая в мужчину, и чтобы завоевать тем самым Патрицию.
И будучи более горячим, более храбрым, более сильным, чем предки, он пришел один.
Патриция и Кинг мгновенно встали. Через рефлексы этого хрупкого тела, все движения и все запахи которого он знал с первых дней своего существования, лев почувствовал приближение чего-то необычного, тревожного, угрожающего. Теперь девочка и Кинг стояли рядом и вместе смотрели, – она, держа его за гриву, он, слегка сморщив губы над страшными клыками, – как растет фигура приближающегося к ним воина-масая.