Дурочка

Но на этом маленьком пространстве уместился полутора спальный пружинный матрац на ножках (в хорошем состоянии), сев на который для пробы, мы уже были не в состоянии встать с него.

Другой мебели в закоулке, который сдавался по разряду проходной комнаты, не имелось.

Но хозяйка обещала «усилить» меблировку, то есть втиснуть около матраса тумбочку и стул, при этом она нам словоохотливо, хоть и хмуро объяснила, что второй стул нам совсем ни к чему, так как один из нас может сидеть на «диване».

Мы дружно кивали головами и на всё соглашались.

Последний день августа был в Минске жарким.

Мы целый день «совались» в чужие калитки, одевая и снимая просительно кисло-сладкие улыбочки и выставляя свои кандидатуры на роль квартирантов, и целый день получали в ответ периодически вежливые, насмешливые, подозрительно-злобные иногда сочувственные и прочие – НЕТ.

Нередко отказы сопровождались злобным лаем разномастных собак, начиная грозными овчарками и кончая наглыми болонками с занавешенными глазами.

Мы были уставшими, потными, целый день не ели, хотя имели в сумке белый батон и начавшее таять сливочное масло.

Наша самая заветная мечта в тот момент была забраться с отёкшими ногами на несравненный пружинный матрас, положить масло на батон и лопать это блаженство, представляя себе как после этого растянемся во всю длину на этом ложе, избавившись от чемоданчика и сумки, которые он целый день бессменно таскал.

Мы были на пороге счастья…..но мешало этому счастью как раз отсутствие порога, а также дверей, поэтому не в меру говорливая крупногабаритная хозяйка в кофте, юбке и платке, как маятник сновала около нашего матраца, ненавязчиво внушая нам длинный список наших обязанностей и ничего не упоминая о наших правах.

Мы невежливо молчали, заняв рты вожделенным батоном с натуральным сливочным маслом, которое подтаяв, было ещё вкуснее, пропитывая белую мякоть свежего хлеба.

Когда она появилась примерно в двадцатый раз за первые полчаса нашей аренды жилой площади и заявила, что я должна мыть пол не только в нашей «комнате», но и в той части, которая предшествует ей, так как мы будем проходить через это пространство до того, как доберёмся до своего матраса, мой дорогой как раз проглотил очередной кусок батона и очень некстати показал себя любящим мужем.

Он хотел остаться наедине со мной, и чем быстрей, тем лучше!

Поэтому в его голосе угадывалось раздражение, когда он произнёс реплику неудачную по форме и неприемлемую для данной особы по содержанию.

Он сказал: «Извините, но моя жена учится в мединституте, у неё всегда должны быть мягкие и чистые руки, поэтому она никогда не моет полов! Может быть, я иногда буду мыть».

Надо сказать, что полов я не мыла только потому, что не имела оных.

Позже я продолжала учиться в мединституте и с большим успехом мыла полы, стирала пелёнки, готовила пищу и мыла посуду, включая кастрюли. Но тогда его речь, полная любви ко мне, вызвала в старухе взрыв ненависти и негодования.

Она остановилась, как будто получила пощёчину, поджала губы и прошипела: "Не нужны мне такие квартиранты! Ишь, расселись на диване! (Она имела в виду матрац)

Забирайте свой жидовский чемоданчик и уходите!"

Я похолодела.

Батон, смазанный маслом, застрял в горле и не шёл ни туда, ни обратно.

Туда из-за спазма, обратно из-за голода.

Я его всё-таки судорожно проглотила и самоотверженно завопила:

«Не слушайте его! Я буду мыть полы!»

Поджатые губы не растянулись в улыбку. Моё смирение только добавило уверенности и злости.

Шипение перешло в крик.

– Евреи, они завсегда евреи, пили нашу кровушку и в золоте ходили!

Пошли отсюда! Я помою полы, чтобы духу жидовского не было!"

Я хныкала, и в отчаянии умоляла её подождать хотя бы до завтра, когда я вернусь с института, а он с работы.

Видя мой жалкий вид, она всё больше воодушевлялась и готова была выкинуть наше «имущество».

О мужчине мы как-то забыли и не замечали выражения его лица, иначе мы бы, наверное, вели себя несколько иначе: я – поуверенней, а она – помягче.

Он бесцеремонно лежал, кощунственно положив ноги в пыльных туфлях на «диван» а руки за голову.

– Пошла вон! – очень тихо и спокойно заорал он – а то выкину в окно!

Не было в нашем «аппендиксе» окна, но обещание было гораздо убедительней, чем мои беспомощные попытки отыскать сердце в этой груде мяса.

Она молча повиновалась и больше не возникала, предоставив ему возможность расслабить челюсти, снять пыльные туфли с себя и с меня, а заодно и всё остальное, чтобы, несмотря на стресс и необходимость завтра снова беспокоить собак за чужими калитками, использовать сегодня единственную возможность снова стать счастливыми…

Утром мы с сожалением сползли с матраса, так хорошо послужившего нам обеденным столом и ложем любви и вернулись к «суровой действительности» именуемой жизнью, которую вернее было бы назвать борьбой за существование, если бы не наша любовь и молодость, которые делали эту жизнь, несмотря ни на что, счастливой!

Виталий зашёл к ближайшим соседям, рассказал им, не жалея красок, всю историю, которая должна была прославить нашу ведьму на весь Гоголевский переулок.

Соседи были очарованы его обаянием и возможностью насолить вредной соседке, поэтому разрешили ему оставить до вечера чемоданчик, вмещавший всё наше богатство.

Я первый день отправилась в Минский медицинский институт, а он на камвольный комбинат.

Но всё в этот день затмили незабываемые квартирно – поисковые мероприятия и встречи, заретушировавшие все другие впечатления.

Пораньше отпросившись с работы и забрав меня с института, он предложил перекусить в какой-то забегаловке, после чего мы вновь отправились покорять калитки частного сектора в том же районе камвольного комбината.

На сей раз, как ни странно, нам быстро повезло.

Нас пустили на квартиру и мы благополучно перенесли наш «жидовский» чемоданчик, национальность которого так талантливо определила наша первая квартирная хозяйка, которая меньше чем за один час, сумела оставить после себя такие неизгладимые воспоминания, что получила место в «романе века» и станет известна далеко за пределами своего переулка.(Видимо уже посмертно.)

Жаль только, что я имени её не узнала, но таких в Белоруссии много, поэтому имя не имеет определяющего значения.

ОТСТУПЛЕНИЯ. СТРИПТИЗ – МОНОЛОГИ. ТРЕТИЙ.

Я и моё тело…

Каких высот могла бы я достичь, если бы на мне не висело стопудовой гирей моё тело!

Не пригибало бы и не тянуло вниз, не давая взлететь. Ему вечно что-то надо и я должна выполнять его прихоти.

Я в плену у него и в зависимости!

Для того, чтобы со мной кто-то считался, чтобы меня любили и восхищались ТОЛЬКО МОЁ ТЕЛО должно быть совершенным, только оно интересует окружающих.

Без красивого здорового тела, ты ничто!

Между тем оно капризно, непоследовательно и противоречиво.

Мне постоянно приходится либо угождать ему, либо бороться с ним.

Оно хочет нежиться в лени, чревоугодничать, требуя яств и напитков больше и вкусней. Оно жаждет ласк и нежности.

Но стоит уступить его желаниям и ослабить борьбу, как оно превращается в жирную развалину, обеспечивающую конец всему.

Если неожиданно сваливается огромное горе или огромная радость, когда так необходимы помощь и понимание, мое тело даёт сбой и немедленно предаёт меня.

Первой подводит эта знаменитая сердечно – бессердечная мышца, призванная качать кровь. Она выходит из строя и отказывается работать. Теперь мне приходится вести борьбу на два фронта: бороться с горем и, обманывая себя, убеждать слишком чувствительную мышцу, что всё хорошо и прекрасно и умолять её не убивать меня, перекрыв аорту.

Дальнейшее существование отныне полностью зависит от этого мышечного насоса, который начинает неадекватно реагировать на каждого постороннего недоброжелателя.