Пурпурное сердце

Стрелка останавливается, указывая на слово ДА.

– Я когда-то был тобой?

ДА

Он не осмеливается посмотреть, как реагирует на происходящее Мэри Энн.

– И все-таки я ничего не понимаю. Как так получается… Я хочу сказать, если ты родился заново и стал мной, почему тогда ты существу ешь отдельно от меня? Почему ты не можешь быть просто Майклом? – Разве не так должно было все происходить?

Он непривычно долго ожидает ответа, который наконец медленно появляется на доске.

Я БЫЛ РОЖДЕН НЕ УОЛТЕРОМ. ДУМАЮ, Я ОБМАНУТ

Мэри Энн громко всхлипывает, и Майкл протягивает ей носовой платок.

Они сидят друг напротив друга за столиком единственного приличного в городе ресторана. Темные деревянные панели стен украшены наклейками с изображением старинных корзин для сбора фруктов. Такими же наклейками разрисована и поверхность стола, за которым они сидят.

Майкл разглядывает руки Мэри Энн, мысленно отмечая странное сочетание знакомого и незнакомого. Он мог бы так же внимательно разглядывать и ее лицо, но тогда пришлось бы выдержать на себе ее пристальный, приводящий в замешательство взгляд. А пока есть возможность не смотреть на нее в упор, Майкл чувствует, что контролирует ситуацию. Если посмотреть в окно, можно увидеть проезжающих иногда через стоянку местных на своих по большей части ржавых, потрепанных пикапах. Еще одно соприкосновение привычного и незнакомого.

– Ничего экзотического, но еда здесь довольно приличная. Особенно хороши тосты по-французски.

– Я их люблю.

– Я знаю. Поэтому и сказал про них.

Это замечание вновь повергает обоих в молчание, которое длится до тех пор, пока не появляется официантка, чтобы принять заказ.

Эти час или два, что Майкл находится в ее обществе, его голову переполняют детские воспоминания. Только это не его детство. Он чувствует, что его буквально распирает от желания поговорить о прошлом.

– Помнишь, как я провожал тебя домой после школы? – спрашивает он.

Он мог бы продолжить, но их взгляды встречаются, и слова застревают в горле. Он с трудом продолжает: – Ты говорила, что тебе нужна защита. Потому что…

– Из-за той собаки.

– Точно. Там была огромная рыжая собака. Я все никак не мог взять в толк, почему они не держат этого монстра в своем дворе. Он был такой злобный.

– Только не для тебя. Ты его не боялся. Мне не доводилось встречать таких смельчаков.

Майкл хохочет. Смельчак, верно. Это про меня. Уолтера. Про меня.

– Да я каждый раз чуть ли не с мокрыми штанами возвращался.

– Нет, что ты.

– Ты просто не знала.

– Но ты смотрел ему прямо в глаза и приказывал: «Иди домой!» И он уходил.

. – А что же я должен был делать? Ждать, пока он тебя съест?

Он опять слышит влюбленные нотки в своем голосе. Эти предательски милые интонации. Когда он смотрит на нее, его сердце переполняет нежность. А когда она отводит глаза, он снова рассматривает ее лицо, замирая от волнения. Никогда еще он не испытывал подобных ощущений. Но если Мэри Энн тому причиной, тогда о чьем сердце идет речь? И возможно ли выбрать из двух сердец? Нет, все это определенно выше его понимания.

– Помнишь, – продолжает она, – как однажды вечером мы столкнулись с теми людьми? На пляже.

– С какими людьми?

– Ну, с собакой. То есть в тот раз они были без собаки. Но мы знали, что это их собака. Ты прямо спросил у них, почему они не держат ее во дворе. Помнишь?

Майкл на мгновение хмурит брови. Он силится вспомнить, но не может. И качает головой.

– Нет. И что они сказали?

– Они удивились: «Элмо? Элмо такой милый». Ну, может, его звали не Элмо, а Арнольд или как-нибудь еще. Ты это не помнишь. Ладно. Потом мы гуляли по пляжу, было темно, нам казалось, что мы совсем одни, и ты меня поцеловал. Я запомнила, потому что это был всего третий твой поцелуй. А твой младший брат, как выяснилось, все это время следил за нами из-за камней.

Робби. Майкл помнит Робби. Ему одновременно больно и приятно вспоминать о нем – все то же странное ощущение.

– Он делал это без всякого злого умысла.

– Я знаю. Я не имела в виду…

– Он был хорошим мальчишкой. Окружающие не всегда понимали его.

– Я не хотела…

– Он смотрел на мир моими глазами. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Какое-то мгновение они молча смотрят друг на друга.

– Думаю, что да, – произносит она.

Майклу отчаянно хочется просто спросить: как там Робби? где он? и жив ли он вообще? кем он стал? Так и увяз в отцовской скобяной лавке? Но он не может выдавить из себя ни слова. Что, если ответ ему не понравится? Он чувствует, что плохие новости о Робби добьют его окончательно.

А потом его охватывает чувство вины и предательства, ведь у него есть всамделишный родной брат из его собственной жизни, Роджер, а он никогда не звонит ему. И хотя ему вовсе не хочется слышать что-либо плохое о Роджере, он знает, что его собственная жизнь не остановится от неприятных известий о брате.

И оттого, что ему никак не выбраться из двойного прошлого, на душе становится тошно.

Официантка приносит тосты по-французски. Она несколько дольше, чем положено, задерживается у столика.

– Майкл, – произносит она, – может, представишь меня? Наверное, это твоя бабушка, ведь с мамой мы уже знакомы.

Майкл представляет свою спутницу просто как Мэри Энн.

Когда официантка уходит, он говорит: «Я очень сожалею».

– Ты не виноват.

– Я знаю. Просто мне очень жаль.

Глава десятая

Уолтер

Я в долгу перед своим младшим братом – мне нужно было уделять ему больше времени. Я это знал тогда, знаю и сейчас. Я был ему нужен. Как был нужен и себе самому, вот в чем проблема.

Странная это штука, семья. Вы вроде бы составляете одно целое, пытаетесь сосуществовать, но чего-то не хватает. И я никак не уразумею, чего именно. Взять хотя бы моего бедного младшего брата, который ждет чего-то от меня, а мне нечего ему дать. Это как пустота внутри вас, которую нечем заполнить.

Может быть, это неправильно, чтобы каждый был сам за себя. Но ничего с этим не поделать, такова жизнь.

Не подумайте, что я стремлюсь говорить загадками.

Тяжелее всего для меня вспоминать тот день когда я заявил матери, что не намерен заниматься магазином. Робби, зайдя на кухню, слышал наш разговор. Я даже не знал, что он рядом. Он часто проделывает такие штуки. Мне даже кажется иногда, что он человек-невидимка.

Я сказал матери, что, вернувшись с войны, уеду в Калифорнию. Причем не объяснив, зачем, почему, потому что и так знал, что мое заявление звучит глупо.

Она в этот момент наполняет специями солонку и перечницу, никак не реагируя на сказанное. Поначалу. Потом она смотрит на меня, но не произносит ни звука. И без слов смысл ее взгляда понятен. А я не вправе смолчать. Я должен защитить себя. Это закон семьи.

– Он справится, – говорю я, сознавая, что это ложь. Он не справится. Во всяком случае, моему отцу это не под силу. Он скоро умрет.

И вот тогда я замечаю Робби, стоящего в дверях кухни. Никогда не забуду выражения его лица. Это для меня самое тягостное воспоминание. Это то, что я хотел бы исправить, будь такое возможно. Я пытаюсь сказать ему что-то, но он выбегает из дому. Я бросаюсь следом за ним, но не могу отыскать его. Ищу в гараже, в дупле дерева. Ищу в нашем, в соседских дворах. Потом иду в город, ищу его в библиотеке, в магазине, в галерее. Я знаю, что непременно должен найти его, сказать ему нечто важное, так что стараюсь изо всех сил, хотя на тот момент у меня нет ни малейшего представления о том, что ему говорить.

Наконец я сдаюсь и возвращаюсь домой.

Робби в моей спальне, лежит на кровати, уставившись в потолок, оклеенный астрономическими картами. Созвездия. На них можно смотреть часами.

– Тогда ядолжен это сделать, – говорит он.