Господин с кошкой

Кстати, на свалке он пить бросил. Совсем. Напрочь. Он радостно засмеялся.

Парень, сидевший на другом краю скамеечки, покосился на него.

У парня в руках был мобильник.

– Слышь, – сказал Антипов. – Извини. Позвонить надо.

– Ну ты вообще, – хмыкнул парень.

Но потом очень внимательно посмотрел на него и сказал:

– Ладно. Говори номер, дед.

– Я номера не знаю, – сказал Антипов.

– Как же ты звонил? – спросил парень.

– Там просто было Наташа,– сказал Антипов. – Найдешь Наташа,нажимаешь, и вот. Вдруг она у тебя есть.

– Кто? – спросил парень.

– Наташа, – сказал Антипов.

– Есть, – сказал парень. – Но она другая.

– Неважно, – сказал Антипов. – Позвони ей, сынок. Парень вздохнул и понажимал кнопки. Телефон в руки Антипову не дал, сунул ему к уху. В телефоне был женский голос.

– Наташа, это я, – сказал Антипов. – Звоню попрощаться.

– До свиданья, – сказала другая Наташа. – А вы куда едете?

– Далеко-далеко, – сказал Антипов и умер.

Парень отодвинул телефон от его уха и набрал «скорую».

Сестра на «скорой» была Наташа. Та самая, единственная.

Но она не узнала Антипова. Вот и хорошо.

Пуговка и стрижка

не пробуждай воспоминаний.

Приснился сон, что я приехал в старый подмосковный поселок снимать дачу. Хотя зачем мне снимать дачу, у меня своя есть, тоже в старом поселке.

Но сон есть сон. Приехал снимать большую и дряхлую дачу, где на крылечке ограда с потемневшими балясинами, а в комнате абажур и плюшевая скатерть. Такое только во сне бывает. Теперь, во всяком разе.

Хозяйка – сильно немолодая женщина с короткой стрижкой. Фотографии на стенах, из которых ясно, что этот дом когда-то принадлежал ее деду. Вот она сидит у него на коленях, одетая под мальчика, в матроске; потом хозяином стал ее отец, вот он, с тонким худым лицом, а она в брюках и жокейской кепке с пуговкой.

Выходим на крыльцо, разговаривая.

На соседней даче с тонким стеклянным дребезжанием открывается окно веранды. В окне пожилой господин. В красивой дачной куртке, с трубкой в зубах. Сине-серебристое облачко дыма. Он кивает нам, низко склонив голову. У него коричневая блестящая лысина. Видно, что он значительно старше моей собеседницы.

Я киваю в ответ.

Ветер доносит сладкий запах трубочного табака.

Моя собеседница, не отвечая на поклон соседа, садится в старое плетеное кресло.

– Когда-то я любила этого человека, – говорит она громко, хотя он может услышать, да и видно, что он слушает. И зачем она говорит это незнакомцу, то есть мне? Ах да, это же сон! – Да, – продолжает она, – я любила его с четырнадцати лет, он был меня старше лет на десять или чуть более того. Представляете себе, девочка-подросток и выпускник университета? Я следила за каждым его шагом, знала про него все. Старалась его встретить и проводить, у калитки или на платформе электрички, как бы случайно. Мы были знакомы, да, конечно! Наши отцы были коллегами. Мы иногда разговаривали. Он мне улыбался. Потом он женился. У меня тоже была какая-то своя жизнь, двое детей, с первым мужем я развелась, второй муж умер. Или наоборот? Боже, я не помню! Дети разъехались, а я всё смотрела через забор. На его жизнь. А он больше не смотрел в мою сторону. Даже не кланялся, представьте себе. А потом он оказался один. У него никого нет, у меня никого нет, и мне надо было чуточку подтолкнуть события. Всего лишь ответить на его поклон, и мы были бы вместе. Я так мечтала об этом. С четырнадцати лет. Ах, как он мне снился, в четырнадцать лет… А вот теперь не захотела! – Она свободно смеется и просит у меня сигарету.

Со стеклянным дребезжанием закрывается окно на соседской веранде.

– Тридцать пять тысяч в месяц вам, конечно, дорого, – говорит она. – Но и мне дешевле сдавать нет смысла, одни только платежи за газ, плюс налоги.

Пожилой господин зажигает у себя в доме свет. У него там тоже фотографии на стенах. Но издали не рассмотреть.

Год Тигра

дачный ужин у камина

Степанов нанял бригаду делать ремонт на своей подмосковной даче. Четыре здоровых добродушных мужика, отличные мастера. Они жили тут же, в мансарде. Степанов, его жена и двенадцатилетний сын за эти недели просто сроднились с ними. Степанов был человек богатый и со связями, но безо всякой спеси, потому что сам был из простых,из далекого южного города, и очень гордился этим. Так что он, бывало, садился ужинать вместе с мастерами.

Вот однажды ужинали они у камина все вместе, а бригадир говорит:

– Вот смотрю я на вас, и вроде как давно вас знаю. Лицо очень знакомое. – И вынимает из бокового кармана серенькую фотографию совсем молодого Степанова. – Это вы?

– Ишь ты! – говорит Степанов. – И правда я! А вы, случайно, не из N-ска?

– А то! – говорит бригадир. – Но все-таки я спутал, ошибся. Это не вы.

– Да нет, я! – смеется Степанов. – Точно, точно я! Вот смотрите, на шее родинка. И ухо тоже мое, видите?

– Вижу, – говорит бригадир и кивает своим ребятам.

Они вскакивают и привязывают к стульям Степанова, его жену и маленького сына. Завязывают им рты. А бригадир достает из портфеля фотографии. Одну за одной.

И выходит, что лицо Степанова – это часть большого снимка, где Степанов среди толпы хватает женщину и сдирает с нее одежду. Вот она уже голая совсем. Вот он ее на землю валит, а все кругом хохочут. Вот он стоит над ней, а в руке у него железный шомпол. Потому что это тот самый погром на юге, который случился много лет назад.

– Это была моя сестра, – говорит бригадир. – И теперь мы тебя будем казнить. Прямо здесь, при жене и ребенке. Вот пока я курю, ты сам придумай как. Чтоб было честно.

Закуривает. Садится в кресло.

А его напарник берет кочергу и кладет в камин.

Степанов из последних сил извернулся, перегрыз кляп и закричал:

– Нет! Нет! Я не виноват! Я никого не убивал! Я ничего такого не делал! Я только вечером за речкой поймал девчонку из соседнего пионерлагеря и крапиву ей в трусы насовал!

Жена вскочила с постели, схватила опасную бритву и шепчет:

– Так, значит, это был ты?

Степанов шарахнулся от нее, забился в угол постели, а она наступает.

– Это был ты? – И бритвой по одеялу.

Но потом тихонько легла с ним рядом. Он даже не заметил, как она проснулась от этого страшного сна. Спит себе, сопит, как будто все в порядке.

Она попила воды.

А может быть, на самом деле все в порядке?

Может быть, эта новогодняя смска на самом деле по ошибке пришла. «Дорогой тигрик, целую носик, твой котик».Фу, какая пошлятина!

Да, конечно, ошибка.

Здесь и там

ты умер, а я завтракать пойду.

Почему похороны так ужасают?

Не только потому, что человека нет. Больше нет. Был, и всё.

Потому что вдруг сознаешь: сегодня же вечером, особенно если ты не близкий, не ближайший человек покойному, – сегодня же вечером, на поминках, особенно во второй-третий час поминок, уже будешь пить и закусывать, и беседовать, и даже улыбаться как ни в чем не бывало.

И если ты даже ближайший человек покойному, ты все равно выпьешь, и закусишь, и, даже выпив простой водки и закусив простым, как положено на поминках, блинчиком, ты все равно ощутишь горлом обжигающий спиртной холодок, и прожуешь свежее пористое тесто, почувствуешь его проголодавшимся языком, нёбом, животом, а потом, утерев слезу – от печали, от водки ли? – нальешь вторую и потянешься за другим блинчиком и положишь на него селедки кусочек.

То есть будешь жить. Всем телом.

А он в деревянной коробке в глухой морозной яме под горой земли с вянущими цветами.

Или вообще уже прахом пошел в печи.

Или того ужасней: мы тут слова говорим,выпиваем и закусываем, а он в деревянной коробке лежит совсем один, и даже не под горой цветов, а так, в подвале, ждет очереди на сожжение. Но ужасает даже не это.