Страница 15 из 103
Стоя на берегу, Элен смотрела, как хлеб, будто покорный ее воле, уплывает прочь. Похолодало, но она не двигалась с места, только крепче куталась в шаль. «Море-океан, вода-кормилица! Отдай жениха моего, вороти его невредимого», – повторяла Элен. Светлое пятнышко становилось все меньше, пока не исчезло вдали. Она верила, что вот-вот огонек появится снова, а вместе с ним вернется возлюбленный. Главное не терять надежды, и Урия отыщет путь домой.
Спустился предрассветный туман, стало еще холоднее. Она все ждала. Шли часы, Элен устала стоять и примостилась на обкатанном валуне. Так и застыла, не отрывая взгляда от лунной дорожки.
Глаза слипались, Элен изо всех сил старалась не уснуть. Прилечь бы хоть на пару минут. В берег толкнулся кусок бревна, упорные волны промыли в нем неглубокую выемку. Топляк оказался легким, Элен вытащила его из воды и положила под голову. Теперь на океан можно было смотреть лежа.
Временами накатывал сон, но через мгновение Элен снова открывала глаза. В который раз очнувшись от мимолетного забытья, она разглядела на горизонте мерцание. Может это ее свеча? Сердце заколотилось. Нет сомнений, вдали что-то светится. Она тотчас вскочила на ноги. Темнота начала таять, и с темнотой, казалось, тает отчаяние. Свет наполнил душу. Получилось! В самом деле получилось! Но тут сияние стало расти, разливаясь вдоль горизонта, и весь мир озарился солнцем.
Просто рассвет. Еще один рассвет без Урии.
Ни Урию Слейни, ни Эдварда Поттла больше никто никогда не видел.
Мисс Лэрейси дрожащими пальцами гладила фотографию жениха.
– Урия, – нежно шептала она. – Я ведь, знаешь, никого потом не любила. Тебя одного. Правда-правда. Как Бог свят.
Джозеф стоял в саду Критча и смотрел из темноты на освещенные окна соседки. На лужайке перед домом стрекотали кузнечики, негромко гудели электрические провода. Где-то у нижней дороги без умолку мяукала кошка – наверное, просилась домой. Давешняя косматая собака уселась перед дверью Клаудии и повернулась мордой к дороге, не обращая на Джозефа ни малейшего внимания. Может отдать ей остатки ужина? Есть еще гамбургер и полпорции жареной картошки. Он, как положено, зачмокал, подзывая собаку, но зверюга и ухом не повела. Хоть бы показалась завтра – вот Тари обрадуется.
После ужина он долго играл с Тари в салочки, а когда выбился из сил, предложил пойти домой слушать радио. Тари, немножко повисела на отце, ей хотелось еще поиграть, но потом с неохотой согласилась. Приемник ловил звук какого-то телеканала. Шла комедия. Они представляли себе персонажей и комментировали реплики. «Глаза б мои на тебя не глядели!» – кричала героиня, и Джозеф предположил, что дело происходит в приюте для слепых. Ревел записанный смех зала, и отец с дочерью тоже хохотали от души. В другой сцене кто-то возмущался: «И это все?! Это все, что мне причитается?!» Тари утверждала, что при этом он держал мешок, в который сыпались люди, машины, дома. «Какая умница», – подумал Джозеф.
Пора ложиться. Он наспех прочитал дочери три книжки, с нетерпением ожидая, пока та заснет. Джозеф вымотался вконец, но воображение уже рисовало Клаудию, мелькающую в окне.
Из соседских окон лился умиротворяющий свет. Два одиночества живут в разных домах – у него ведь и с Ким почти так же. И все же, что-то подсказывало: Клаудия в доме не одна. Хотя присутствия мужчины пока не ощущалось. Джозеф взглянул на небо. В ледяной вышине, так высоко, что кружилась голова, сияли звезды – и яркие, и потусклее, и совсем крошечные, сливающиеся в млечный туман. Он не был готов к тому, что здесь, в Уимерли, на него навалятся одиночество и тоска. Это Клаудия заразила его своим настроением.
В Сент-Джонсе Джозеф постоянно был чем-то занят: делами морского управления, исследованиями, работой за компьютером или чтением научных журналов. Когда работа надоедала, он отправлялся в центр, заходил в бар, потягивал пиво и слушал, как люди вокруг убеждают друг друга в своей исключительности. По дороге домой он брал напрокат кассету с фильмом. Привычная суета. А здесь совсем другое дело – тишина и покой. Волей-неволей начинаешь копаться в себе.
Он снова взглянул на соседский дом. Тари говорит, что видела девочку в окне у Клаудии. Интересно, ребенок был дома один или с отцом? Лучше бы, конечно, один. Что если Клаудию бьет муж? Потому она и ходит сама не своя. Дай бог, чтобы дочь была для нее утешением, как для него – Тари. Все в мире происходит ради детей. Мы о них заботимся, а они нас утешают.
На заросшей дорожке возле дома не было машины. Джозеф был почему-то уверен, что, будь в доме хозяин, он наверняка ездил бы на тяжелом пикапе. Может, он уехал? Ушел в море? Но подъезд к дому зарос давно. Не пройтись ли по дороге? С нее можно хорошо видеть окна. Глядишь, что-нибудь да прояснится.
Он продолжал наблюдать. Ночной воздух приятно холодил кожу. Возбуждение росло. Мысль о том, что можно подкрасться поближе, щекотала нервы. Вдруг он вспомнил, что Ким дала им с собой бинокль. Перехватило дыхание. Он поспешил к заднему крыльцу, стараясь не споткнуться в темноте.
В кухне Джозеф снял бинокль со спинки стула и долго вертел в руках. Что же он делает? Раньше, до развода с Ким, он любовался в бинокль только на воробьев, зябликов и синекрылых соек, что толклись у кормушки. Накануне утром Ким сказала: «Будете на китов смотреть». Кто бы мог подумать, для чего эта штука пригодится на самом деле. От запаха духов, которым пропитался футляр, защемило сердце. Киты. «Ты каким животным хочешь быть?» – часто спрашивала Тари. И Ким всегда отвечала: «Китом».
Хватит мямлить. Джозеф вышел на улицу и навел бинокль на большое окно в торце соседского дома.
Клаудия вошла к себе в спальню и остановилась у окна. У Джозефа затряслись руки, и он крепче сжал бинокль. На соседке была все та же красная ночная рубашка, наглухо застегнутая у горла. Клаудия держала карандаш и толстую тетрадь. Подошла к кровати, села, привалилась к стене. Над кроватью – большая картина: волны, пенясь, бьются о мрачный утес, брызги висят пеленой. С улицы видны были только голова и плечи Клаудии. Кровать не разглядеть, но, судя по всему, кроме Клаудии на ней никого не было.
Соседка что-то писала в тетради. Листала страницы, перечитывала написанное. Наверное, вела дневник. Как она была соблазнительна! Почти год у Джозефа не было женщины.
Далекий свет фар скользнул по траве и кустам, где стоял Джозеф. По верхней дороге взбиралась машина. Если бы не ремешок, тяжелый бинокль непременно упал бы. Джозеф попятился в тень.
Перед домом Клаудии машина затормозила. Черная собака насторожилась и стала принюхиваться. Стараясь не шуметь, Джозеф снова взглянул в бинокль. Услышав шум мотора, Клаудия прервала чтение и подняла голову. У Джозефа вспотели ладони, кровь прилила к щекам. Мало того, что он бесстыдно заглядывает в чужие окна, что он предает Ким, так его вдобавок сейчас застукают. Ну и пусть. Он не торопился опускать бинокль, продолжая смотреть на Клаудию. Машина медленно двинулась к дому Критча. Джозеф облизнул пересохшие губы и прислушался. Мощный мотор, судя по звуку. И правда, из-за угла выехал армейский джип.
Джозеф нетерпеливо поморщился. «Ну, давай же, проезжай». Машина остановилась у подъезда к дому. Джозеф дернулся назад, в тень, налетел на стену и чертыхнулся себе под нос. Надо бы прокрасться к заднему крыльцу, скользнуть в дом и спрятаться. В кабине зажегся свет. Человек в камуфляже внимательно изучал карту. Водитель, одетый точно так же, ткнул в нее пальцем, и пассажир сделал в этом месте пометку. Свет погас, джип двинулся дальше, к заброшенной церкви и кладбищу.
– Папа, – неожиданно долетел со стороны сарая печальный детский голосок.
Волосы у Джозефа стали дыбом. Накатила волна слабости, прошиб холодный пот. Джозеф в ужасе повернул голову. Может, это Тари решила напугать его до смерти? У сарая никого не было. Он прислушался, стараясь уловить хоть звук, и посмотрел на темные окна ветхого строения. В крайнем левом окне на втором этаже стоял бородатый человек. В свете луны его землистое лицо отливало зеленью. Пепельно-серые руки сжимали здоровенную рыбину. Бородач повернулся в профиль, неимоверно широко разинул рот и принялся яростно запихивать рыбу в глотку. Луна скрылась за облаками, видение стало бледнеть.