Хуже не бывает

– Да, – всегда отвечала Сьюзан, улыбка растягивала ее хмурое лицо. Лучшее, на что она была способна в этих ужасных условиях.

Но Хани невозможно было одурачить. Настороженно глядя, она спрашивала:

– Что сказал доктор?

Но Сьюзан не могла ответить, ее горло сжималось от противоречивых чувств. Ужасная печаль охватила ее, когда она поняла, что заставляет беспокоиться дочь, эту рано повзрослевшую сестру милосердия. Как она могла так поступить с ней.

Ответ прост: разве Сьюзан самой не пришлось выступать в роли такого маленького компаньона? О, у нее не было медицинского образования, как у Хани, но у нее были обязанности: знать, в какой пакет нужно дышать матери, и что сказать, когда вызываешь доктора. Но это было кекуоком по сравнению с превращением ее шестилетней девочки в «Сестру Хани, Дочь Психопатки Сьюзан и Брата Милосердия». Это тянет на жестокое обращение с детьми, и сразу после того, как она выберется из этой адской дыры, в которую сама себя загнала, ее бросят в тюрьму, выставив в еще более дурном свете. Разумеется, она не хотела выплескивать бушующие в голове ураганы на своего ребенка, подхлестывая ее развитие в каком-то кривом направлении. Она в очередной раз вознесла безмолвную молитву, чтобы Хани не унаследовала ни капли ее грошового ДНК.

Поскольку мать не ответила, Хани сделала еще одну попытку, легкая тревога звучала в ее голосе, колокольчик, привлекающий внимание матери.

– Ты говорила с доктором, мама? Ты сказала, что собираешься поговорить с ним.

Сьюзан поспешно вытерла влагу под глазами и уставилась на дорогу.

– Я оставила ему сообщение, – выговорила она, направляя свое четырехколесное чудовище к дому, в укрытие.

– Ты должна еще раз ему позвонить, – серьезно сказала ей Хани.

Сьюзан перестала дышать, пытаясь разорвать растущий в ней пузырь эмоций. Ее захлестнул этот страшный поток, переполняя глаза и горло, горяча лицо, она кивнула, с трудом сдерживая рыдания. Если Хани поймет, что мама плачет, это еще сильнее ранит ее душу.

В наступающей тишине Сьюзан пообещала себе превратиться в доктора Мишкина, чтобы уберечь свое дитя от тревоги и отчаяния.

– Тебе грустно, мамочка?

Вот так-то. Все, что до сих пор оставалось под контролем, вырвалось наружу, заструилось по лицу Сьюзан, по ее рукаву и по юной жизни Хани. Сьюзан засмеялась, всхлипывая.

– Помнишь, что я говорила тебе, детка? Про сломанный вентиль?

Округлив глаза, Хани осторожно произнесла:

– Да, – словно все зависело от того, как она ответит на вопрос.

– Сейчас вентиль в моей голове работает слишком быстро – «ш-ш-ш-ш», и тебе хочется сделать «ш-ш-цып», потому что я так много говорю, а если он начинает работать медленнее, то получается «кап, кап, кап», и что тогда происходит?

Прошло несколько секунд, прежде чем Хани сообразила, что ей задали вопрос, поскольку она слушала не только ушами, а всем своим существом, прислушивалась, пыталась понять, насколько плохо матери – осталось ли что-то, за что могут зацепиться ее крошечные, бело-розовые надежды.

– Помнишь? – Сьюзан снова вытерла мокрое лицо одеждой.

– Когда он начинает «кап, кап, кап», ты остаешься в постели.

Сьюзан рассмеялась, икая от рыданий.

__ Да, – улыбнулась она и кивнула. – Это моя погода, помнишь? К тебе это не имеет никакого отношения, ты ведь это понимаешь, верно?

Хани вздохнула с некоторым раздражением:

– Да, мамочка, но когда ты собираешься чинить кран?

Сьюзан остановилась на красный свет. В самом деле, когда? Она вытащила мобильник и включила его.

– Сейчас. – Набрав номер Мишкина, она услышала гудок. – Сейчас, – повторила она. Свет сменился на зеленый, и, нажав акселератор, Сьюзан отправилась домой.

Доктор Мишкин молча изучал ее поверх очков без оправы, держа на коленях ее историю болезни. Одна рука прижата к губам, другая – на ручке кожаного кресла.

Сьюзан с жалким видом сидела напротив на кожаной кушетке, отчаянно желая уйти. Покинуть его кабинет. Освободиться раз и навсегда, навеки исчезнуть. Она сидела перед этими людьми вот уже больше двадцати лет, и не осталось ни малейшей надежды, что это когда-нибудь закончится. У нее не будет выпускного, который навсегда освободит ее от терапии.

А если она просто уйдет? Выйдет в эту тяжелую дверь и никогда не вернется? Ведь она не осуждена на это. Она оплачивает огромные счета, а это значит, что она ходит сюда добровольно, так ведь? Как и в случае с арендой лица и коллагеном, психиатры были домовладельцами, у которых она арендовала здравый рассудок.

Но ответ был «нет» – она не может остановиться. Она должна оставаться под наблюдением. Большой Брат зачищает толпу, своевременно ликвидируя безумие. А сейчас здесь развелась изрядная грязь, требующая уборки.

– И что мне с вами делать? – спросил Мишкин, устраиваясь поудобнее в кресле. Он скрестил ноги и снова положил ее историю болезни на колени.

«Набить из меня чучело и поставить на каминную полку», – хотела она ответить, но вместо этого выдавила робкое:

– Не знаю.

Сьюзан впилась ногтями в ладони, ей был ненавистен звук гнусавого голоса доктора, она избегала его взгляда, с интересом изучая названия книг на полке: «Сознание, настроение и безумие», «Исследование биполярных расстройств», «Женщины и безумие».

– Мы здесь для того, чтобы это выяснить.

Она дошла до «Смерть и умирание», «Человек, который принял жену за шляпу», «Эго и подсознание».

Мишкин вздохнул, встал и подошел к столу.

– Я собираюсь прописать вам новые лекарства.

Он взял блокнот для рецептов и принялся что-то в нем царапать.

– Мне нужно знать, сколько дней вы не принимали депакот и паксил и сколько дней принимали оксиконтин.

Он писал и говорил, не глядя на нее, задумчиво поджав губы.

– Я вам говорила, – раздраженно ответила Сьюзан, уставившись окно. – Один день.

Внизу по двору ходили взад-вперед врачи и, как она предполагала, пациенты.

– И еще вечером до того, кажется. Так что… не знаю… может, двенадцать таблеток оксиконтина? Приняла, а может, и нет. Потому что меня стошнило.

Она с надеждой посмотрела на доктора, а он покачал головой и поправил очки на своем носу.

– Почему я должен вам верить? Вы всегда говорили, что можете солгать в этом вопросе.

– Я лгу до тех пор, пока не скажу правду, – напомнила она, словно это было общеизвестно, словно об этом знал весь мир, но доктор почему-то забыл. – И я ненавижу лгать. У меня плохо получается, поэтому я посредственная актриса.

Она уставилась на свои обгрызенные ногти, будто пыталась прочесть на них какой-то сложный текст. Мишкин снова пристально посмотрел на нее, она беспокойно заерзала под его всезнающим испытующим взглядом, ей снова захотелось, чтобы эта затянувшаяся встреча закончилась.

– Вы же понимаете, что мне следовало бы сообщить Лиланду о вашем рецидиве. – Он сказал это серьезно, слегка приподняв брови, то ли расслабившись, то ли для пущего эффекта.

Сьюзан вся обратилась во внимание, ее спина выпрямилась, глаза наполнились горячими слезами – от этой угрозы выплеснулись на поверхность все подавленные эмоции, она пришла в ужас от возможных последствий разоблачения. Последствий, которые могли отнять у нее Хани. И, что еще хуже, последствий, которых она более чем заслуживала. Она понимала это и знала об этом с самого начала, и ненавидела себя за это. А теперь возненавидела и Мишкина.

– Клянусь, я буду хорошей, – застонала она, наклонившись вперед. – Пожалуйста, если вы расскажете Лиланду, он заберет Хани, и тогда…

– Я сказал, что мне бы следовало. – Мишкин устроился поудобнее в кресле. – Я не сказал, что сделаю это. Все зависит от вас и от того, как вы себя поведете. Если вы станете вести себя благоразумно и будете принимать лекарства, тогда вам не о чем беспокоиться, верно?

Теперь делать то, что доктор прописал, для нее не просто приказ, это должно стать ее религией. Господь, бог наш, властью своего лечения пошлет святое войско и очистит ее от грехов, что укоренились в ней, избавит от грядущих разрушений, аминь. Она станет новой певицей госпелов – только петь не будет.