Глиф

– Ничего, полковник. Охранник исчез. В его доме пусто.

– Охранник, э? Что нам известно об этом человеке? Он мне попадался на глаза, но будь я коровьим выменем, если его вспомню. Дурной знак. Я не про себя, я про него. Только вражеский агент умеет так слиться с фоном.

– Его зовут Маурисио Лапуэнте. Женат на некой Розенде Пас. Родился в Эль-Пасо, но, насколько нам известно, все родственники умерли.

Полковник Билл ткнул в Гелминт пальцем:

– Вот видишь – надо было кидаться, как на красную тряпку. Сраный мексиканец без родственников? Здесь кто-нибудь думать будет, кроме меня? А что с женой?

– Про нее ничего нет. Возможно, она из Мексики.

– Мне это не нравится, Гелминт. Знаешь, чего я хочу?

– Чего, сэр?

– Я хочу начистить кому-нибудь рыло! Короче, шугани этих лоботрясов из их лоботрясины, пусть перекроют дороги, вышлют вертолеты и мобилизуют собак. Но мне нужен мой мальчик! Вы вникаете, мистер?

– Так точно, сэр.

– Ты знаешь, что может произойти, если этот малолетний шпион попадет в руки кому не надо и станет их малолетним шпионом? Да это будет конец света в нашем понимании. Теперь, когда каждый, кто угодно, может свободно шататься по всей стране – только держись. А он же, блядь, машина, Гелминт, генетический перекос. Младенец, который умеет читать. Он читает! Хотя бы поэтому его надо убить, младенец он или нет. Знаешь что, издай приказ нашим агентам на местах. Ребенка надо вернуть. Но если нам он не достанется – пусть не достанется никому.Вникаешь?

– Так точно, сэр.

Полковник Билл бросил клюшку в сумку для гольфа, лежащую в углу кабинета, и пробормотал:

– Мелкое чудовище вырвалось на свободу. Хреновые дела. Ты понимаешь всю тяжесть ситуации, Гелминт?

– Полагаю, что да, сэр.

– И позвони в Кэмп-Дэвид, [230]пусть приготовят мой самолет.

– Предупредить Марч, что вы прилетаете, сэр?

– На кой ляд? Я не лечу в Калифорнию. Я лечу в Майами на президентскую оргию. Тебя что, не пригласили? Ну конечно нет. Ты в этой жизни просто несчастный заклеванный слизняк.

– Так точно, сэр.

– А теперь марш отсюда!

фармакон

В: Что общего у мысли с деньгами?

О: Ее с собой не заберешь.

эфексис

«Я не есмъ там, где я игрушка моей мысли; о том, что я есмъ, я мыслю там, где я и не думаю мыслить». [232]

У меня не было проблем с Другим, с собой в роли Другого, с собой или с любой жирной линией, разделяющей меня и мир, означающее и означаемое, и, конечно, ни на миг меня не тревожила мысль, что, думая о своем сознательном «я», я занимаю или стираю линию любого раздела между любыми из этих понятий или моим восприятием или представлением их. И тэ дэ и тэ пэ.

Если язык был моей тюрьмой, то письмо – стеной, через которую я перебирался при побеге. Но перебраться через стену в обоих направлениях значит, в конце концов, остаться на месте, так что язык был тюрьмой и спасением, a следовательно, никакой не тюрьмой, подобно тому как свобода, не допуская никаких ограничений, все-таки не является ограничением. Действительно, мои прекрасные и удивительные запанибратские отношения с языком привели к моему заточению, но они же освободили меня, хотя я все еще был заперт в машине своих новых взрослых. Я оставался в плену у собственных размеров и неспособности постоять за себя. Меня называли гением, но ошибочно. Гениальность в моем понимании – это умение водить машину.

Машины перед нами начали тормозить, превращаясь в стальной паззл. От этого Маурисио очень занервничал и перебрался на объездную дорогу. Розенда, ужасно перепуганная, постоянно вертелась в кресле и смотрела мимо меня через заднее окно. Потом она взглянула на меня.

– Надо остановиться и покормить ребенка, – сказала она.

– Скоро остановимся.

– А еще заехать в «Кеймарт» или «Таргет» и купить ему одежду, – она склонила голову и заулыбалась. – Симпатичный мальчик. Как мы его назовем, Маурисио? – Она перегнулась через спинку и прикоснулась к моей щеке. – Мы так давно хотели маленького – и вот он. Это чудо, Маурисио. – Она посмотрела на мужа. – Ну, так как назовем?

Маурисио пожал плечами.

– Пепе, – сказала Розенда. – Мне кажется, ему идет Пепе. Как тебе Пепе, Маурисио?

– Пепе, – повторил он и кивнул.

Будучи близки по цвету кожи, мы выглядели вполне адекватным семейством. Я мог быть их ребенком. Маурисио вез нас по извилистой дороге меж скалистых круч, пока мы не выбрались из холмов на равнину человеческой деятельности. Машины роем собирались на перекрестках, у ртов и анусов стоянок. Послеполуденное солнце ярко светило сквозь заднее стекло.

У торгового центра Розенда принялась твердить Маурисио, что пора остановиться:

– Остановись, милый, остановись. Нашему сыночку нужно много вещей. – И, оглянувшись на меня: – Наш славный малютка Пепе.

Должен признать, в ее глазах было нечто вроде любви, но – отвратительной любви. Никакой тонкости, никакого преуменьшения, изящества – просто пучеглазое, слюнявое, неделикатное обожание.

– Иди, – сказал Маурисио.

– Ты не пойдешь? – спросила Розенда.

– Мы подождем здесь.

– Нет, Маурисио, в машине слишком жарко, – возразила она. И была права. Я вспотел на виниловом сиденье. Я хотел пить. Есть. Я хотел в туалет. Розенда добавила: – Наш Пепе, наверно, хочет сикать.

Надо же так неудачно выразиться. Она вышла из машины и открыла заднюю дверь:

– Пошли, голубчик Пепе.

суперчисло

Где-то моя мать оплакивала не только меня, но каждый неверный поворот в своей жизни, и отец был самой видной вехой на ее ложном пути. Она сожалела, что родила меня, но любила от этого не меньше. Она не пожертвовала бы моей жизнью, чтобы загладить свою ошибку, зато пожертвовала бы своей, чтобы вернуть меня себе. Мое лицо служило бы болезненным напоминанием о несчастливой встрече с человеком, которого она так презирала, – а его лицо ассоциировалось с утратой и виной, наводя ее на мысли обо мне. Она плакала где-то, потому что считала себя чудовищем. Она плакала где-то, потому что сомневалась, хочет ли меня вернуть. Она плакала где-то, потому что время, пространство и язык сыграли с ней злую шутку. И наконец, она плакала потому, что, с тех пор как лишилась меня и порвала с отцом, стала хорошо рисовать.

230

Кэмп-Дэвид – загородная резиденция президентов США в горах Катоктин, Мэриленд. Переименована президентом Дуайтом Эйзенхауэром из «Шангри-Ла» в честь его внука Дэвида.

231

Смерть (нем.).

232

Ж. Лакан, «Инстанция буквы в бессознательном, или Судьба разума после Фрейда» (1957). Пер. А.К. Черноглазова, М.А. Титовой.

233

Афроамериканская народная песня; записана З.Н. Херстон.

234

Работа, действие (греч.).

235

Вид, образ (греч.),термин античной философии. У Платона означает умопостигаемый прообраз вещей чувственного мира, идею.

236

Культурно-антропологические термины, введенные Кеннетом Ли Пайком (1912–2000) – американским языковедом, специалистом по дескриптивной лингвистике и общему языкознанию. Эмический подход предполагает культурно-специфический анализ поведения (с точки зрения представителя данной культуры), этический – на базе общих, объективных культурных моделей.