Страница 47 из 47
— Никогда! — решительно заявил Бруно. — За ваши поступки по отношению ко мне я вас нисколько не обвиняю, мы расквитались с вами с той минуты, когда я сбросил с себя монашеские цепи, предназначенные для меня с детства. В графском титуле я совершенно не нуждаюсь: я занял известное положение в обществе и без вашего титула. Может быть, даже мое счастье в том, что мне не дали такого воспитания, как графу Оттфриду, и я имел возможность развить свои способности и расширить умственный кругозор. Мне от вас не нужно ничего. С тех пор, как я освободился от монастырского ига, я ничего не имею против вас из-за себя лично. Но я не прощу вам того, что вы разбили сердце моей матери, и это всегда будет стоять между нами.
— Твоя мать жестоко отомстила мне, Бруно, — с глубокой горечью сказал граф. — Может быть, ее месть заключается и в том, что она вложила в мое сердце такую безграничную любовь к своему сыну. Я принес тебе в жертву даже то, чем никогда и ни для кого не поступался, — свою гордость. Я лишил тебя твоего имени и прав, принадлежащих тебе по рождению, это верно, но вместе с тем я никогда никого так не любил, как тебя, свое обездоленное дитя. Как часто мое сердце обливалось кровью, когда ты с инстинктивной ненавистью отворачивался от меня! Твое с трудом сдерживаемое отвращение ко мне служило для меня величайшим наказанием. Оттфрида я воспитывал как наследника моего титула и состояния, но к нему я не чувствовал и десятой доли того, что чувствовал к тебе. Он никогда не был для меня тем, чем был ты. Теперь и его нет на свете!.. С братом я совершенно разошелся, жена всегда была для меня чужой, нелюбимой женщиной, связанной со мной ненавистными узами. И к чему я пришел в конце жизни? Мой единственный горячо любимый сын с ненавистью отворачивается от меня! Да, Бруно, я виноват перед твоей матерью, но я жестоко наказан за это!
Старик говорил спокойно, но больным, измученным голосом. Он медленно повернулся и направился к выходу.
В душе Бруно боролись противоречивые чувства… И вдруг он бросился к графу, невольно вскрикнув:
— Отец!
Граф остановился как вкопанный. В первый раз услышал он это слово из уст любимого сына.
Молча, но со страстной нежностью протянул он руки к Бруно. Тот колебался несколько секунд, а затем бросился на грудь старика. Примирение состоялось.
Через несколько минут Бруно ласково освободился из объятий графа.
— Мы должны расстаться, отец, — сказал он. — Мы не можем быть вместе на глазах у всех. Ты знаешь, в какой я вражде с католической церковью; я не могу вращаться в том кругу, в котором вращаешься ты, а ты в свою очередь не имеешь возможности приблизиться ко мне, не возбуждая негодования своих единоверцев. Не будем больше вспоминать старое и расстанемся до лучших времен.
— Ну, до свидания, до лучших времен! — покорно согласился граф. — Где же твоя жена?
— Люси тоже должна обнять своего отца, она все время упрекала меня за мою жестокость к тебе. Я сейчас приведу ее.
Через полчаса новобрачные собрались в обратный путь. Отец Клеменс непременно желал проводить своих гостей до распятия, откуда шла дорога к часовне. Здесь они простились в последний раз.
— До свидания, ваше преподобие, — сказал Бруно, пожимая руку старого пастыря. — Осенью мы с Люси приедем к ее родным, тогда побываем и у вас.
Старик печально улыбнулся.
— Мы должны проститься надолго. Осенью вы найдете меня там, — сказал он, указывая рукой на кладбище. — Мне больше нечего делать на этом свете, я здесь — лишь обуза, но очень рад, что перед смертью мне удалось видеть полное человеческое счастье. Вы отреклись от монастыря, отреклись даже от нашей церкви, и я, как католик, должен был бы отвернуться от вас. Но не могу сделать это, ибо думаю, что каждый человек сам лучше знает, какому Богу он должен молиться. Видя вас рядом с вашей женой, я нахожу, что вы избрали благой путь, и от всей души благословляю вас обоих.
Отец Клеменс еще раз пожал руку Бруно и нежно поцеловал в лоб молодую женщину. Отойдя несколько шагов, Бруно оглянулся и с грустью посмотрел на сгорбленную фигуру старика, опиравшегося на трость. Он знал, что видит его в последний раз.
Легкий экипаж новобрачных быстро спускался с горы. В голубоватом утреннем тумане блестели покрытые снегом горные вершины, воздух был напоен ароматом сосны, и ясный, солнечный день вставал во всей своей красе. Когда экипаж спустился в долину, прохладное утро начало сменяться жарким днем. Минуя Добру, кучер направил лошадей к городу, к железнодорожной станции.
Экипаж поднялся на холм, поросший густым лесом, с которого Люси в первый раз увидела имение брата. Так же, как и тогда, сверкало полуденное солнце, освещая долину, на которой пестрели пятна сел и деревень. Позади темных елей возвышался замок графов Ранеков, а напротив него раскинулся во всей своей роскоши монастырь бенедиктинцев. Как и тогда, белели башни и блестели на солнце стекла многочисленных окон. Казалось, это здание построено на вечные времена, и кто войдет в него, останется в нем на всю свою жизнь. А между тем как раз мимо монастыря проезжал один из тех, кому удалось сбросить с себя монашеские цепи.
Бруно взглянул на ненавистные высокие стены и поднял взор на жаворонка, летевшего над ними. Он знал теперь так же хорошо, как и эта маленькая голосистая птичка, что значит свобода!