Страница 45 из 55
День только еще начинался. В девственном лесу стояла глубокая прохлада, но даже и в самый полдень солнечные лучи редко проникали сквозь густые ветки гигантских деревьев, переплетавшихся наверху непроницаемым лиственным сводом. Могучие стволы деревьев были опутаны вьющимися растениями, густой кустарник, скрывая даль, пестрел массой ярких и причудливых цветов. Но в этом лесном уединении кипела жизнь: маленькие лесные зверьки перебегали дорогу или прыгали с ветки на ветку. Вспугнутые шумом человеческих шагов птицы с криком взлетали на деревья, блестя своим ярким оперением, вдалеке слышался порой рев зверя, прячущегося в недоступную чащу.
В этих лесах охота была легким, хотя не всегда безопасным делом, но Зигварт, по-видимому, не думал в эту минуту об охоте. Медленно шел он, погруженный в глубокое раздумье, и остановился, дойдя до поворота на узкую, проложенную среди кустарника, тропинку. Она вела к порубкам, где было несколько очень удобных для охотника засад. Через четверть часа он уже собирался выбрать себе подходящее место, как вдруг замедлил шаги и сделал движение, собираясь повернуть назад. Но было уже поздно. Дама, сидевшая под высоким кустом, услышала его шаги и обернулась. Он вынужден был подойти к ней.
— Простите, графиня! Я, кажется, помешал вам охотиться.
— Я не охочусь, я гуляю, — возразила Алиса. — Мне захотелось насладиться лесной тишиной. Наконец и вы надумали познакомиться с нашей местностью. Какое же впечатление она на вас производит?
— Безусловно, величественное. Все, что здесь видишь и переживаешь, колоссально, как в глуши, так и в городах.
— Да, здесь не то, что в мирных равенсбергских лесах, где каждое дерево помечено лесничим, где так оберегают всякое удобное для охоты место. Здесь и охота, и охотник вполне свободны. Если у него хорошее ружье и верная рука, то он всегда найдет добычу.
— В этих лесах действительно большое количество дичи, — согласился Зигварт. — Если бы только сами леса не были так мертвы.
— Да ведь тут кипит самая разнообразная жизнь!
— Но она все-таки остается немой. Эти отрывочные звуки лесной глуши ничего не говорят. Были ли вы когда-нибудь весной в равенсбергских лесах? Там вы слышите, как звенит и поет каждая ветка, и все сливается в один торжественный и радостный майский хор, просыпающийся с утренней зарей и прекращающийся с заходом солнца. А летом, когда смолкают брачные гимны птиц, начинается тихое щебетание на каждом дереве, в каждом кусте, в полях звенят жаворонки, а в душный и тихий полдень, когда все отдыхает, по всему лесу слышится жужжание и тихий шелест. Все маленькие крылатые существа, томящиеся в солнечных лучах, имеют свою собственную мелодию, свой тон. Это и есть душа леса, говорящая с нами, здесь же она нема. Мой глаз наслаждается окружающей меня красотой, но душа молчит, я не могу говорить с этой природой, да и она не ответила бы мне.
Это опять был душевный порыв, охвативший Германа помимо его воли. Всю эту неделю, проведенную ими обоими под общей крышей, Зигварт был холодным и спокойно-вежливым. Бывший жизнелюб стал, по-видимому, таким же сдержанным и корректным человеком, как и все остальные. И вдруг в минуту самозабвения в нем с быстротой молнии снова проснулась его прежняя страстная натура.
Взгляд, которым молодая женщина посмотрела в лицо Зигварту, принял странное выражение, когда она возразила:
— Вы совершенно не изменились. Старый идеалист постоянно дает себя чувствовать в вас.
— В ваших глазах, я знаю, это непростительный недостаток, но я боюсь, что эта неприятная особенность характера, от которой жизнь не отлучила меня до сих пор, у меня уже в крови.
Алиса не ответила и рассеянно срывала красные цветы с куста, в тени которого сидела. Зигварт стоял рядом, оба смотрели на просеку, убегавшую в лесную даль. Перед ними расстилалась поросшая густой травой поляна, озаренная ярким солнцем и окруженная темно-зеленой стеной леса. Кругом стояла торжественная тишина, нарушаемая лишь шумом и ропотом, то явственно доносимым ветром, то едва слышным, это шумела река, протекавшая по лесу. У истоков она еще сохраняла свою прежнюю нетронутую и непокоренную человеком мощь, там она пела на свободе свою могучую, однообразную песню, непонятную людям. Дальше, возле Берклея, у нее уже отняли ее силу и употребили на пользу людям, завоевавшим эту лесную глушь.
Несколько минут длилось молчание, потом Алиса обратилась к своему спутнику:
— Мистер Зигварт!
— Что прикажете, графиня?
— Когда мы виделись в последний раз в Европе на похоронах графа Равенсберга, для нас всех это был тяжелый день.
— Для его сына — разумеется, и, может быть, для меня, но вряд ли для вас, графиня, ведь вы всегда чуждались своего свекра.
— Но ведь это я была причиной его смерти. Неужели вы думаете, что подобные воспоминания легко забываются? Тогда вы сами безжалостно дали мне понять это и до сих пор не простили мне. Впрочем, я сама себе не простила.
Герман был так потрясен этой суровой откровенностью, что не сразу нашелся что ответить. Наконец он медленно произнес:
— В этом вопросе я не могу ни прощать, ни обвинять.
— Нет, именно вы можете, ведь вы потеряли отца. Ваши глаза, все черты вашего лица ясно говорят, чей вы сын.
Герман мрачно опустил глаза, а потом твердо и решительно ответил:
— Меня зовут Германом Зигвартом, я сам прославил это имя и прошу вас не касаться остального.
— Как хотите. Я только хочу спросить вас. Вы тогда отказались объяснить причину смерти графа, а между тем вы один были с ним в его последний час. Эта смерть не была случайной?
— Нет, он знал, что будет убит, и просил меня быть в решительный час в охотничьем доме. И я был там.
— И он… — Алиса, казалось, подыскивала выражения, — умер, ненавидя меня?
— Ненавидя? Видели ли вы когда-нибудь, графиня, как умирает человек? С приближением смерти человеческие страсти смолкают. А здесь смерть была безболезненной. Все, что умирающий думал и чувствовал, — была любовь ко мне, которую он не имел права доказать при жизни. В последнюю минуту он еще взглянул на меня открытым, светлым взглядом, положил голову мне на грудь и тихо уснул.
Зигварт замолчал. Алиса не шевелилась, а только машинально разжала руку, в которой держала цветы, и они медленно скатились ей на платье, а потом на землю.
— Благодарю вас, — еле слышно проговорила она. — Вы были в Равенсберге во время катастрофы, вы предчувствовали ее исход?
— Я боялся его, видя настроение графа. Он ведь уже стоял на пороге старости, а в эти годы трудно начинать новую жизнь, если старая рушится. Ему предлагали такую же участь, какая выпала на долю его старого друга, барона Гельфенштейна. На это он не хотел и не мог согласиться, я бы тоже не согласился.
— Он глубоко оскорбил моего отца, — прервала Алиса. — Во время их последнего свидания были произнесены слова, которые невозможно простить, отец, всем обязанный исключительно себе и своей энергии, не мог позволить этого человеку, вся заслуга которого в его происхождении.
— И потому он отомстил этому человеку, — докончил Зигварт. — Я ни минуты не сомневался в том, что мистер Морленд продиктовал свои условия, на него падает и вся ответственность.
— Нет, потому что я дала на это свое согласие, я могла помешать отцу, но не сделала этого. Не снимайте с меня вины, я знаю, что виновата.
Алиса говорила спокойно, казалось, без малейшего волнения. Герман долго и мрачно смотрел на ее бледное, неподвижное лицо. Когда-то ожесточение и горе заставили его произнести жестокие слова, что, если они были несправедливы? Ведь она до сих пор не могла примириться с трагедией, это было ясно.
— Все это старые, грустные воспоминания, — сказала она своим обычным тоном. — Трудно не касаться прошлого, хотя это совершенно излишне. Вам, мистер Зигварт, оно, бесспорно, дало многое, вы шли от успеха к успеху, всегда сознательно стремились к намеченной цели прямой и верной дорогой, которая привела вас к счастью.