Страница 40 из 55
Мужчины раскланялись. Темные глаза Залека окинули Германа пытливым взглядом, а Зигварт ответил на поклон барона очень сдержанно. Они виделись впервые, но казалось, что с первой минуты между ними возникла какая-то невидимая преграда.
Следующие часы пронеслись очень быстро. Зигварту непременно хотели показать дом и ближайшие окрестности, причем возникала масса старых и новых воспоминаний. Потом наступил вечер, детей уложили спать.
Уже смеркалось, и дневная жара сменилась приятной прохладой, когда друзья юности уселись на веранде. Прошло восемь лет с тех пор, как Зигварт проводил молодую чету и Гофштетера на пароход, и хотя они постоянно переписывались, им все-таки сильно недоставало личного общения.
— Как хорошо, Адальберт, что ты отказался от военной службы! — сказал Зигварт. — Ты стал свободным человеком, живешь на собственной земле и ведешь здоровую деревенскую жизнь с женой и детьми. Я представлял себе твою ферму и всю твою жизнь более скромной. Ты ушел далеко вперед за последние пять лет.
— Зато первые три года были довольно тяжелыми, — возразил Адальберт. — Когда мы приехали сюда, Берклей был скорее разбитым среди лесной глуши лагерем, чем колонией. Сообщения с Хейзлтоном еще не было, туда можно было добраться только верхом, потратив на это целый день. Чувствовался полный недостаток во всем, что европеец считает необходимым. И потому мне очень скоро пришлось взять на себя руководство станцией.
— Да, я знаю, что старший заведующий умер, и Морленд передал его обязанности тебе.
— Этим он оказал мне полное доверие, и я скоро получил возможность доказать ему свою благодарность. Как раз в то время случилась забастовка, вернее, это был настоящий мятеж. Нам были предъявлены невозможные условия, когда же мы отказались их выполнить, нам стали грозить разрушением наполовину законченного здания. Забастовщики сознавали, насколько они сильнее жалкой горстки инженеров и служащих. Тогда я вспомнил, что был прежде солдатом. Мы окопались по всем правилам, засели в этом укреплении с инженерами и оставшимися нам верными людьми, и я стал командовать, как в осаждаемой крепости, два раза мы отбили приступ и не подпускали мятежников, пока к нам подоспела помощь из Хейзлтона. В глазах Морленда меня, вероятно, выставили действительно спасителем, потому что, приехав сюда, он протянул мне руку и сказал своим обычным сухим тоном: «Вы спасли мое дело, и я поблагодарю вас за это, когда оно будет доведено до конца». Он предоставил бы мне любое место в Хейзлтоне, но, зная мое стремление к независимости, предложил один из земельных участков такой величины, что из него можно сделать несколько дворянских поместий. Сперва я отказывался и хотел взять землю только в аренду. Морленд сначала посмотрел на меня с насмешливым сожалением, потом преспокойно ответил: «Неужели вы до сих пор ничему у нас не научились? Великодушие, деликатность — какие глупости! Между нами только деловые отношения. Если бы вы не возглавили защитников, все разбежались бы и бросили постройку. Вы спасли мне миллионное дело, а я не привык ни перед кем оставаться в долгу. Я только плачу свой долг — открываю вам любой кредит на необходимое обустройство, теперь мы квиты».
— Это на него похоже, — подтвердил Зигварт. — У этого человека на первом месте дело, но выражения сердечной, теплой благодарности от него нечего ждать.
— Нет, но он довел меня до того, что я устыдился своей рассудительности и согласился. Тот маленький капитал, что я привез с собой, был еще не тронут, да и Гофштетер предложил мне свои сбережения. На это мы построили дом и другие хозяйственные постройки, затем я взялся за обработку земли. Земля здесь прекрасная и щедро вознаграждает за труд. Завтра мы объедем все мои владения, ты удивишься, как много мы сделали за это время.
— Самую лучшую часть твоей собственности я уже видел, — весело заметил Зигварт, — твою жену и детей.
— Да, мою маленькую златокудрую Труду. Ты не можешь себе представить, кем она была для меня все это время. Я мужчина, и то мне было тяжело расставаться с прежней жизнью, а она охотно покорилась всему без единой жалобы, без ропота, и была всегда весела и довольна, несмотря на все лишения, к которым была непривычна. Чего только она не вынесла! Вторую такую женщину трудно найти.
— Да, тебе выпал счастливый жребий в браке, — серьезно произнес Зигварт, и словно в ответ на это из-за двери послышался поддразнивающий голос:
— Так поступите же как Адальберт. Почему вы до сих пор не попытались вытянуть свой счастливый билет?
— Потому что еще не нашел подходящей женщины.
Траудль вышла на террасу и, подсев к друзьям, продолжала со своим прежним веселым смехом:
— Пора бы подумать об этом серьезно. Мы долго ждали известия о вашей помолвке, почти так же долго, как и вашего приезда.
— Я не мог приехать раньше, никак не удавалось. Каждый год я имел несколько недель отпуска, но их было мало для поездки сюда, а мне хотелось довести до конца свою первую большую работу. Теперь я освободился, наконец, на целый год и думаю воспользоваться им также для научной цели. Я объезжу северные и южные города Америки. Уже одно мое пребывание в Нью-Йорке доказало мне, как много нам еще надо учиться. Я съезжу и в Хейзлтон, так как меня очень интересует эта будущая столица. Просто невероятно, что успел сделать Морленд за каких-нибудь десять лет. Вот это я называю энергией!
— Но зато он и правит самостоятельно своим городом, — сказал Гунтрам. — Ни в самом Хейзлтоне, ни в его окрестностях ничего не делается без его согласия. Ты навестишь его?
— Нет, мы расстались не особенно дружелюбно, а он принадлежит к людям, не умеющим забывать.
— Вы думаете, он сердится на вас за то, что вы тогда остались на родине? — спросила Траудль. — Вы ведь блестяще оправдали необходимость остаться там. Общения с Морлендом вам вряд ли удастся избежать, на днях сюда приедет Алиса. Она часто заезжает к нам. До Берклея всего три часа езды, а леса вокруг Берклея тоже принадлежат Морленду. Алиса — страстная охотница и на время охоты обычно останавливается у нас, иногда даже гостит по целым неделям.
— В самом деле, если я не ошибаюсь, Адальберт писал мне, что графиня подолгу живет в Хейзлтоне у отца. А перед отъездом сюда я слышал, что равенсбергские имения сданы в аренду сразу после смерти графа Бертольда.
Зигварт говорил таким равнодушным тоном, как будто речь действительно шла лишь о беглом знакомстве.
— Да, бедный Бертольд! — вздохнула Траудль. — Он умер таким молодым! Ведь ему было всего тридцать два года.
— У него всегда было слабое здоровье, — сказал Адальберт, — и при этом еще постоянные переутомления. Они ездили то в Египет, то в Норвегию, то для обновления впечатлений отправлялись в Индию, то навещали отца в Америке. Графиня постоянно искала новых ощущений, а ведь ее желания были законом. Она нисколько не заботилась о том, в состоянии ли ее муж выносить подобную жизнь.
— Ну нет, он умер от презрительного отношения к нему жены, — возразила Траудль. — Когда они были в последний раз в Хейзлтоне, он признался мне, как сильно страдает от этого. В глазах людей их брак считался счастливым: они вместе жили, вместе путешествовали, никогда не было слышно о разладе между ними, но с кончины дяди Равенсберга все пошло наперекосяк. Алиса только терпела своего мужа, никаких прав на нее он больше не имел. Она отчасти виновата в смерти дяди, потому что предоставила своему отцу полную свободу действий. Но все же известие о дуэли и смерти отца Бертольда глубоко поразило ее. Мне кажется, она и до сих пор не может примириться с этим, а бедному Бертольду пришлось за все расплачиваться.
— Он расплачивался главным образом за свою собственную слабость, — холодно возразил Зигварт. — Почему он так позорно бросил отца? Потому что боялся бедности и необходимости работать. Он предпочел остаться мужем своей богатой жены и позволил обращаться с собой, как с лакеем. Он один был во всем виноват.
— Да разве Бертольд был виноват, что родился и был воспитан таким слабохарактерным? — горячо возразила Траудль. — Кроме того, он не мог расстаться со своей женой. Она никогда не отвечала на его любовь и своей ледяной холодностью доводила его до отчаяния, особенно в последнее время, но он не мог побороть свое чувство.