Страница 15 из 55
— Да, тогда ты очень удобно объяснил себе все, — с горечью возразил Герман: — Я, мол, так долго был учеником твоего отца, и это отразилось на моей работе. Бессознательное подражание, сходство замысла! Все это так понятно! Вовсе не стоило поднимать из-за этого такой шум. А я тебе говорю, что дело обстояло иначе.
— В таком случае оставим его в покое, — воскликнул Адальберт. — Тогда я молчал, потому что на такие письма, как твое, не отвечают, всякому другому я ответил бы револьверной пулей. Но теперь все это поросло травой забвения, и вот я здесь. Не старайся выпроводить меня, я не уйду, пока ты не образумишься.
В тоне этих слов слышалась такая сердечность, что лицо Зигварта немного смягчилось, но он резко спросил:
— Чем же ты объяснишь отцу свое посещение? Он, разумеется, не знает о нем?
— Нет, потому что я сам только вчера узнал, что ты здесь. Папа в Карлсбаде, он болен и должен очень беречься. Поэтому я остерегусь поднимать эту старую историю с ее бесконечными неприятностями. Я не знал, где, собственно, ты находишься. Но вчера лесничий из «Совиного гнезда» случайно назвал при мне твое имя, и я поспешил к тебе. Этой бессмыслице надо положить конец.
— Бессмыслица! Ты привык ко всему относиться легко. Что ты знаешь о трудностях жизни? Да ты и не хочешь о них знать. И это очень жаль, Адальберт! Из тебя могло бы что-нибудь выйти, но я боюсь, что теперь уже поздно! Все твое несчастье в том, что тебе в детстве недоставало настоящей розги. Я хотел бы, чтобы над тобой стряслась какая-нибудь большая беда, которая так встряхнула бы тебя, чтобы ты себя не вспомнил. Может быть, она научила бы тебя разуму и серьезному отношению к жизни.
— Очень милое желание, но мне встряска не поможет. У меня просто нет никакой способности к занятию серьезными, но скучными делами.
Их разговор был прерван легким стуком в дверь, старая служанка принесла визитную карточку и торжественно подала ее Зигварту. Герман с удивлением взглянул на карточку и слегка вздрогнул. Адальберт, стоявший рядом, тоже прочел имя гостя.
— Вильям Морленд! И собственной персоной является к тебе! Какое необычайное снисхождение со стороны набоба, играющего в неприступность! Что у тебя за дела с этим «золотым дядюшкой» из Америки? Третьего дня я встретился с ним в Равенсберге. Чопорный, надменный янки, для которого наш брат — пустое место. Мне придется ретироваться, ведь не можешь же ты заставить ждать «его миллионерство».
— Пройди через мою спальню, — быстро проговорил архитектор, — она тоже выходит на лестницу. В Графенау не должны знать, что ты был у меня.
— Что мне за дело до общества, раз у нас с тобой опять все по-старому. Впрочем, как хочешь. До свиданья!
Адальберт прошел в спальню, пока Герман спускался вниз навстречу гостю. Поручика мучило любопытство узнать, что именно привело к его другу американского дядюшку, но он не позволил себе подслушивать и быстро сбежал с лестницы.
Нападение все-таки удалось: «ты» и нравоучения Зигварта были снова завоеваны. Герман еще сохранял довольно сердитый вид, но это ему не поможет, Адальберт до тех пор будет штурмовать крепость, пока она не сдастся. В отличном расположении духа он прошел через сад и сел в свою коляску.
Зигварт встретил американца внизу лестницы, и тот так спокойно ответил на его поклон, так будто перед этим они расстались в самых лучших отношениях.
— Видите, я сдержал свое слово, — сказал он, — но предпочел на этот раз послать сначала свою карточку, чтобы опять не вышло… недоразумения и меня, как в прошлый раз, не приняли как «первого встречного».
Зигварт чувствовал тягостное смущение. Понимая, что допустил оплошность, назвав Морленда «первым встречным», он постарался оправдаться.
— Мне объяснили мое тогдашнее заблуждение. Вы назвались мистером Вильямом и, будучи мне совершенно неизвестным хотели, чтобы я показал вам свои чертежи. Согласитесь, что это не могло не удивить меня.
— Вы были более чем удивлены, но… правы. Мне следовало отрекомендоваться как человеку одной с вами специальности, ведь и я начинал свою карьеру простым архитектором. Позже я основал строительное общество и теперь руковожу только финансами своих предприятий.
— В таком случае я убедительно прошу извинить меня, я был далек от подобного предположения.
Зигварт ожидал, что теперь наконец зайдет речь о том, что послужило причиной спора в их первое свидание.
Но Морленд не обмолвился об этом ни словом, спокойно принял приглашение пройти в кабинет и продолжал:
— Приехав в Европу, я провел несколько недель в Берлине и впервые увидел виллу своего шурина в законченном виде. Она пользуется огромной известностью и возбуждает всеобщее восхищение, это творение архитектур-советника Гунтрама… как говорят…
Последние слова он выговорил медленно и с ударением. Зигварт вскочил, но его остановил проницательный взгляд, казалось, проникший в самую глубину его души.
— Так говорят, но это ложь! Проект мой! Вы слышали об этой истории, мистер Морленд?
— От моего зятя, который, разумеется, на стороне Гунтрама.
— А ваше мнение?
— Я пришел сюда затем, чтобы составить его. Может быть, теперь вы мне покажете свои работы?
Герман поспешно подошел к шкафу, где лежали его папки. Его руки дрожали, когда он вынимал чертежи и раскладывал их перед американцем, усевшимся за столом.
— Вы, кажется, были очень прилежны, — заметил он.
— Да, я много работал в последние годы.
В папке оказалась масса архитектурных проектов, большинство из которых были полностью закончены. Это был труд нескольких лет, плоды неустанной работы и творчества, но они оставались мертвым капиталом для их создателя.
Морленд внимательно разглядывал каждый отдельный лист, не выражая ни одобрения, ни порицания, лишь изредка задавая короткие вопросы, на которые Зигварт давал такие же короткие объяснения, хотя весь был в лихорадочном возбуждении. Тщетно старался он прочесть что-нибудь на лице американца, сохранявшем свою обычную непроницаемость. Наконец Морленд положил на стол последний просмотренный им чертеж. Герман не произнес ни слова, но в его глазах застыл немой вопрос. Морленд встал.
— Вы правы, — коротко, но решительно сказал он.
Глубокий вздох облегчения вырвался из груди Зигварта, и он воскликнул со страстной радостью:
— Благодарю вас! Вы не можете себе представить, что вы мне возвратили этим словом! Наконец-то нашелся человек, поверивший в меня, снявший с меня позорное подозрение. Оно тяготело надо мной, как проклятие, цепями приковало меня к земле. Я боролся до последнего, чтобы сохранить мужество и силу для будущего… но… уже готов был сдаться.
Этот бурный взрыв чувств свидетельствовал, сколько выстрадал этот человек за последние годы. Американец не спускал с него глаз и покачивал головой. Он знал мир и людей, как их знают немногие, и чувствовал, что перед ним незаурядная личность.
— Но я ведь высказал свое личное мнение, — серьезно проговорил он, — а доказательств у нас нет никаких?
— Ни единого. Уезжая в Италию, я оставил все свои чертежи у своего учителя, вернувшись же в Берлин, увидел уже почти оконченную виллу коммерции советника Берндта. Она точь-в-точь походила на составленный мной проект, но мне сказали, что это создано Гунтрамом. Тогда я заметил, что чертежи этого проекта исчезли из моей папки. Я поспешил к Гунтраму. Он сначала разыграл крайнее удивление, делая вид, что не понимает меня, а потом прикинулся обиженным. Тогда я не выдержал и прямо налицо обвинил его в обмане. Я хотел заставить его признаться, но он поднял крик, позвал на помощь, и прибежавшие слуги стали свидетелями разыгравшейся сцены.
— Вы поступили неразумно, — произнес американец, — вы дали ему в руки оружие.
— Которое он сумел пустить в дело. Я не мог поверить, что моя игра с самого начала была уже проиграна, и отчаянно боролся за свои права. Разумеется, поверили всеми признанному художнику, а не мне. Моих объяснений не слушали, все двери передо мной закрывались. В конце концов я вынужден был сдаться и… перебрался в Эберсгофен.