Страница 28 из 87
– Непутевая она, – сказал Дэвид.
– Не согласен. Она самая умная и самая красивая девушка из тех, что я встречал, у нее прекрасная работа в Министерстве иностранных дел и впереди – блестящая карьера. А вы говорите – непутевая.
– Мы имеем в виду ее личную жизнь, – сказала Людмила.
– Ладно, не будем об этом, – сказал ей Дэвид, ожесточенно вонзив нож в корку пирога. – Идей всяких нахваталась, – поднял он глаза на меня, – ветер в голове. Дщерь удовольствий, так сказать. Меня воспитывали по-другому. Пороли ее мало, жалели. Экзамены, говорит, лучше всех сдала, а на мой вопрос ответить не может. А Реджу вообще ни до чего, кроме испанского, дела нет. Сами знаете, куда это завело: задницу надрали соотечественники его матери. И поделом. Разбойник с большой дороги, да еще и вор, но тут уж я его прижучил.
– Послушайте, – ответил я, пока Людмила накладывала мне добавку, – я учился философии, которая существует для того, чтоб давать ответы на жизненно важные вопросы, но на главный вопрос, – тот, что вы задали, – еще никому ответить не удалось. Чем больше учусь, тем яснее понимаю, что нет никакого ответа, вот и все.
Дэвид окинул меня взглядом человека, до которого стало доходить, что его крупно надули.
– Для чего же тогда учиться?
– Смысл учения, вероятно, в том, чтобы научиться искать ответы.
Джонс, кажется, этого не понял, поэтому продолжал свое:
– Мы заплатили за все не только монетой. Четыре года кровавой бойни. Меня ранило в боях, мать их попала в эту чертову революцию, в городе, который теперь, как его… Ленинград. Слава богу, хоть живы остались, другим не так повезло. Вот о тех, других, нам бы сейчас и подумать. Я работаю, скопил себе немного, ну и наследство кое-какое получил. Для чего нужны деньги? Нет, не на удовольствия, а чтобы знания приобрести. А знания, оказалось, тоже не купишь.
– Никогда, – согласился я. – Истинное знание не предмет купли-продажи. Одному Богу известно, для чего мы в этот мир приходим и почему вечно воюем друг с другом. Образование только помогает понять, что истина, к которой человек стремится, недостижима.
Угрюмо хранившая молчание Людмила забрала мою тарелку и заменила ее десертной, расписанной цветами. Яблочный торт был приготовлен из собственных яблок-паданцев и меда с соседней пасеки – министерство продовольствия выделяло специальный сахарный паек для пасечников. Я нетерпеливо принялся за свой кусок, щедро политый заварным кремом.
– Так вы в увольнительной? – спросил Дэвид Джонс.
– Только на выходные. В понедельник должен вернуться на курсы.
– Что за курсы?
– Курсы по изучению новых методов убийства и пыток.
– Плохи дела твои, парень. – Его аж передернуло. – Пусть остается у нас до понедельника, если захочет, – повернулся он к жене. – Свободная кровать у нас всегда найдется. Родственник как-никак, – безрадостно добавил он.
– Пусть остается, – согласилась Людмила. – Парень приличный: ест, что дают.
– Было очень вкусно. Спасибо, – поблагодарил я. – Я, пожалуй, останусь. А что, есть такие, которые не едят, что дают?
– Дочка наша всегда привередничает, – ответил Дэвид, – Дэну подавай только рыбу, а Редж не ест ничего жирного.
Вдруг Людмила спросила меня в лоб:
– Ты спал с нашей дочерью?
От ужаса я чуть не поперхнулся недожеванным яблоком. Откашлявшись, я взял себя в руки:
– Не далее как две недели тому назад я сделал ей предложение.
– Это мне неинтересно, – ответила Людмила, не спуская с меня глаз.
– Ну что ты пристала к человеку? – смутился Дэвид Джонс. – Не хотите – не отвечайте, – сказал он мне.
– Если я не отвечу, это будет истолковано как «да». Я действительно люблю вашу дочь. Сами знаете, как это бывает с мужчинами. Она очень славная девушка.
– Не увиливай.
– Как будто ты дочь нашу не знаешь, – тяжело вздохнул Дэвид и снова обратился ко мне. – У нее мужчин было – не сосчитать, и замуж за вас она не пойдет.
– Я знаю.
– Она бы вышла за своего братца полудурка Дэна, если б закон разрешал. Он единственный мужчина, который что-то для нее значит, – сказал он, вконец расстроившись.
– Она мне говорила про Дэна, – подтвердил я, – но я так ничего и не понял.
– Кровь, – произнесла Людмила.
– Простите, боюсь, я не понимаю.
– Дэн когда-то дал свою кровь, чтобы спасти жизнь Беатрикс, – объяснил Дэвид. – Тогда еще не знали способа хранить донорскую кровь. Мы отдыхали в Тэнби, в местной больнице нужной группы не оказалось. Моя не подходила, а кровь Дэна подошла. Там была одна сумасшедшая, бегала с ножом за кошками и отрезала им головы, и вдруг погналась за Беатрикс и пырнула ее в живот. Девочка потеряла много крови.
– Я не видел у нее шрама.
– Ага! – торжествующе выкрикнула Людмила. – Вот и ответ!
– После того как удалили швы, рубец постепенно сгладился, – спокойно продолжал Дэвид, – ей ведь тогда было только одиннадцать. Как говорится, до свадьбы заживет. Ну а потом она вообразила, что Дэн спас ей жизнь, хотя спас ее вовсе не он, а его кровь. Детям чего только в голову не взбредет.
– Вот я и получила ответ, – повторила Людмила, подавая мне кружку крепкого чая.
– Мы вместе ходили в бассейн, я видел ее живот Спасибо, – с невинным выражением лица отозвался я, когда Людмила пододвинула ко мне молочник и колотый свекольный сахар. – А что стало с той сумасшедшей?
– Дэн ее придушил, – нараспев сказал Дэвид.
Я поперхнулся и обжегся горячим чаем.
– Ну-у, не до смерти. Дэн с какими-то ребятами помчался за ней. Они-то его и оторвали от нее. Вцепился в горло, как волчонок – всегда таким был, но она выжила, ее потом в сумасшедший дом увезли.
Ходики на стене пробили четыре. Неохотно поднимаясь со стула, Дэвид Джонс сверил свои карманные часы.
– Раскопки успели посмотреть?
– Да, по пути к вам.
– Я так и думал. Многих туда тянет. Честно скажу, не нравится мне все это. Меч гунна Атгилы до добра не доведет, он еще даст о себе знать. И нечего на меня глаза пялить, я хоть книжек и не много прочел, а про жизнь кое-что понимаю. – Помолчав, он с горечью продолжил: – Ну кто бы мог подумать, что не видать нам покоя никогда. Я прошел войну, Милли пережила революцию, мы верили, что теперь-то все заживут по-человечески, – ан нет, два сына на фронте, дочь спит с кем ни попадя, а на Лондон падают бомбы проклятых колбасников.
– Уже не падают, – сказал я смущенно, – у люфтваффе в других местах забот хватает.
– Иногда хочется забыть, что у нас есть дети, – печально продолжал Дэвид. – Тогда, если они не вернутся, хоть душа не будет болеть.
– Они вернутся.
– Некоторые уже не вернулись. Сюда приходят отцы тех, кто навсегда остался в Африке, плачут, пытаются горе в кружке утопить. Ради чего все это?
Хозяйка, стоя к нам спиной, мыла посуду. У ее ног, мяукая, терлась кошка. Людмила обращалась к ней по-валлийски и пыталась отогнать.
– Только кошка одна и понимает по-валлийски, – заметил Дэвид. – Что прошло – то прошло, нечего ворошить, чего не воротишь, – тихо прошипел он. – Идем лучше в бар, пропустим еще по кружечке.
Мы выпили гораздо больше, чем по кружечке. Людмила ушла наверх в спальню, а Дэвид рассказывал мне о своем невероятном везении: о «Титанике», о своей женитьбе, о наследстве, полученном от отца, и о той войне, из которой вышел победителем, несмотря на козни манчестерских евреев.
– У нас был лучший ресторан, мой мальчик. Я сам обучил двух помощников. Жена – загляденье, лучшей приманки для посетителей не найти. К нам приходили музыканты, артисты, мы ведь были открыты до полуночи, а потом из-за чертовых полицейских придирок потеряли лицензию на торговлю спиртным – мало на лапу им дали, – и пришлось заведение закрыть. К нам захаживал великий певец Шаляпин, по десять порций борща заказывал, говорил, что нигде, кроме Москвы, такого борща не ел. И пианист Падеревский у нас бывал, тот, правда, ел как птичка, но толк в еде знал, ведь у нас не только славянская кухня была, мы и французские блюда готовили, немного, правда, зато самые изысканные. Чарльз Кочран приходил с Эвелин Лэй, и Джесси Мэтьюз, и остряк Ноэл Кауард. Пошли покажу книгу отзывов.