Страница 18 из 87
Чай, которым угостила меня Беатрикс Джонс, оказался вполне в стиле моей тетушки, если бы та придерживалась традиции английского файф-о-клока. Угощенье состояло из черного хлеба, тонко намазанного маслом, и пресных сухариков. Чай был крепкий, сахара она не предложила. По окончании этой скромной трапезы она велела мне раздеться донага. Я был огорошен, но с дрожью подчинился. Она осмотрела мою обильную растительность и следы обрезания с интересом профессионального хирурга, отмегая любые религиозные или фольклорные аллюзии, и с удовлетворением отметила отсутствие каких-либо изъянов, за исключением родимого пятна размером с финик на левой ключице. Одобрительно кивнув, она стянула с себя красное шелковое платье. Под ним больше ничего не оказалось, только ее тело, изумительную красоту которого подчеркивал пышный золотой треугольник. Мы занимались любовью прямо на ковре перед горевшим по случаю прохладного осеннего вечера газовым камином. Несмотря на душивший меня страх, я оказался не столь уж робким любовником – помог некоторый опыт, обретенный мною в странах, где женщины созревают рано и сходятся с мужчинами легко. Тем не менее инициатива полностью принадлежала Беатрикс, она взирала на меня сверху, как хозяйка положения. Интересовало ее только собственное удовольствие. Я обливался потом, она – нет. Дойдя до пика удовлетворения, она запрокинула голову и пропела короткую торжествующую песнь.
– Я люблю тебя, – сказал я, как любой нормальный мужчина в такой ситуации, на что получил ненормальный ответ:
– Бред.
Но я действительно любил ее, лаская шелк ее прекрасного тела, ее крепкие груди, золото волос на лобке.
– Прости меня, я забыл, я не ожидал, – соврал я, вспомнив, что даже не успел воспользоваться презервативом.
– Не волнуйся, я обо всем позаботилась, – спокойно ответила она.
Беатрикс всегда стремилась полностью контролировать ситуацию. Сколько мужчин было у нее до меня? Я не спрашивал. Она была на целых два года старше меня, зрелая женщина.
Мы лежали на ковре, обнаженные, глядя, как осенний ветер срывает последние листья с разросшегося под окном каштана. Я осматривал небогатую обстановку ее комнаты, английские и русские книги на полках и надписанную фотографию профессора Л.Б.Намьера на стене. У профессора была надутая жабья физиономия. Беатрикс предстояло последовать за ним в Министерство иностранных дел, официально в роли секретаря, на самом же деле – первого помощника. Я вдруг спохватился:
– Кошмар! Мне нужно идти.
– При чем здесь кошмар?
Действительно, слово прозвучало неуместно, оно сгодилось бы при упоминании о теракте.
– Понимаешь, мне ужасно хочется остаться, но я должен успеть на концерт.
– Какой концерт?
– В музыкальном колледже. Моя сестра поет «Flos Campi».
– Что это такое?
– «Полевые цветы», кажется.
– Это я и без тебя понимаю, глупыш. Что это за произведение?
– Ну вот, я же пытаюсь тебе объяснить. Сочинение Воана-Уильямса на тему Соломоновой «Песни Песней» для альта и хора. Попытка переложить на музыку еврейскую чувственность. Музыкальная часть представлена главным образом альтом, но слишком смахивает на английские народные мотивы.
– Твоя сестра поет в хоре?
– Да. И еще она занята в другом произведении, «Рио-Гранде» Константа Ламберта. Кажется, там всего пять инструментов, и она исполняет партию ударных.
– А правда, что все евреи музыкальны?
– По крайней мере, один с идеальным слухом в каждой семье найдется. Не все же евреи торгуют бриллиантами, многие играют на скрипках, а наша Ципа пожелала освоить ударные – очень не по-еврейски, между прочим.
– Как-как ты ее называешь?
– Ципа. Ципора. Так, знаешь ли, жену Моисея звали.
– Да? У нас в семье Библию не читают. Хотя про обрезание я знала и раньше, теоретически.
Если бы она даже смеясь приласкала мой обрезанный член, я бы не обиделся, а обрадовался, но для нее наше соитие – просто очередной опыт, а мое тело – предмет исследования.
– Ее имя и мое обрезание – для нашей семьи скорее исключения. У моей матери время от времени случаются приступы национального самосознания.
– Ты всегда так заумно выражаешься? Иврит, наверное, знаешь. Сколько тебе лет?
– Восемнадцать.
– Господи, я растлила малолетнего.
– На самом деле я старше, чем может показаться. В южных варварских краях люди взрослеют рано. Это касается и Ципы.
– Многообещающая еврейская чувственность, говоришь? Ну что ж, тогда твоя очередь пригласить меня. Только в Манчестере мне все надоело.
– Может быть, как-нибудь и приглашу, – сказал я, строя из себя наглеца.
– Ишь ты, какой самоуверенный.
Один французский сексолог заметил, что мужчины выглядят смешно, когда раздеваются и одеваются, в то время как женщины в эти минуты особенно чарующи. В те годы мужской костюм состоял из множества вещей: подвязки для носков, подтяжки, галстук. Я торопливо напялил на себя все это, чтобы не выглядеть смешным. Она уже оделась и наблюдала за мной.
– Я, пожалуй, пойду с тобой, хочу взглянуть на твою Ципу, послушать, как она поет и играет.
– Она играет на многих инструментах, – сказал я, завязывая шнурки на ботинках. – На ксилофоне, маримбе, турецком барабане и других ударных. Туда пускают только по пригласительным билетам, но ты будешь моей гостьей.
– А потом пойдем на прощальную вечеринку к Реджу.
– Я ничего не знал. Я думал, он уже уехал. – Меня это задело.
– Ты тоже приглашен. Он только что вернулся из Южного Уэльса. Просил передать тебе приглашение.
– Он знал, что ты меня пригласила… на чашку чая? – удивился я.
– Вот именно, на чашку чая. Наш отец думает, что Редж здесь учится какой-нибудь чистой и безопасной профессии, изучает испанский, чтоб торговать с Аргентиной. Узнает – займется самобичеванием. Редж всегда был любимчиком, его оберегали от невзгод, но везение не передается по наследству. – Она повторяла то, что Редж мне уже рассказывал. – В котором часу концерт? Мы поехали на автобусе в Королевский музыкальный колледж. Первым номером стояла увертюра к «Портсмутскому мысу» Уолтона, которую весьма посредственно сыграл студенческий оркестр. Ципа в этом номере не участвовала. «Песни моря» Стэнфорда прозвучали в исполнении профессионального певца и мужского хора.
– Вот она, – сказал я, когда появились девушки в белом, занятые в «Flos Campi».
В зале стояла духота, но моя голова кружилась от аромата, исходившего от кожи Беатрикс. Хоть я и раскритиковал музыку как слишком английскую, для меня она звучала с Соломоновой чувственностью из-за близости этой русско-валлийской красавицы.
– Она хорошенькая, – отметила Беатрикс.
Ципа была ослепительна в декольтированном девственно-белом платье без рукавов, оттенявшем ее иссиня-черные волосы. Когда начали играть Ламберта, я ощутил гордость за свою сестру, управлявшуюся с целым ударным хозяйством. Профессор, исполнявший партию фортепиано, оказался хорошим джазменом. Хор пел:
Концерт, состоявший исключительно из английской музыки, завершился исполнением «Иерусалима» Парри, и зал встал, чтобы присоединиться к хору. По окончании концерта мы с Беатрикс пошли за кулисы поздравить Ципу.
– Темные сатанинские мельницы – это церкви, – лепетал я, пока мы пробирались по темным коридорам, – а Иерусалим символизирует необузданную фантазию и изобилие чувственных удовольствий.
– С чего ты взял?
– Цитата из Уильяма Блейка. Представь, я читал Блейка. Я читал его в самом святом городе, где всех, как и здесь, держали в узде, и я его понял: единственный подлинный мир – это мир символов.
Она уже обладала моим телом, и я хотел, чтобы это повторялось бесконечно. «Гаф», – сорвалось у меня с языка-, «гаф» – на иврите «тело».
– Что ты мелешь! – Это была уже Ципа. Она переоделась в черную юбку и зеленый свитер, а пакет с белым платьем держала в руках.