Страница 8 из 30
Глава 6
Ночная лекция
Назавтра как раз была среда; хотя точная дата в объявлении не значилась, мне так не терпелось услышать что-нибудь новое о мире, едва показавшем мне свои очертания, что я решил отправиться ночью на философский факультет. Я приближался к нему со стороны Староместской площади, в тишине пустой заснеженной улицы негромко жужжали лампы дневного света, массивное здание факультета темной глыбой возвышалось в самом конце ряда домов. Подойдя к нему, я остановился и посмотрел вверх, но не увидел в окнах ни единого огонька, только на стеклах нижних этажей лежали отблески уличных фонарей. Главный вход под аркадой был открыт, я вошел; в пустом здании оказалось темно и холодно. Я миновал пустой застекленный закуток вахтера и поднялся по широкой лестнице; я ходил по коридорам, окна которых глядели во двор. Иногда я замирал на месте и прислушивался, но в здании стояла мертвая тишина, только дребезжал ночной трамвай, проезжавший по набережной. Я открывал двери аудиторий и заглядывал внутрь, но повсюду было пусто и темно. И вот на третьем этаже, открыв очередную дверь, я увидел холодное помещение, освещенное лишь слабым светом уличного фонаря; за столами сидели люди в пальто, с кафедры раздавался монотонный голос докладчика, на его исхудалое лицо с острой бородкой падала полоса неверного света. Я сел на свободное место на краю скамьи у двери.
Вот что я слышал:
– Еще несколько лет назад научная общественность почти единогласно сходилась во мнении, что большую битву в глубине комнат нельзя считать историческим событием. Утверждалось, что свидетельства в источниках недостоверны и являются следствием историзации некоторых ритуалов, связанных с осенними торжествами в честь изгнания драконов из сберкасс. Также постоянно подчеркивалось, что о битве нет упоминаний в знаменитой Львиной хронике, найденной, как вы знаете, в дождливую ночь завернутой в игелитовую пленку на сиденье в темном купе в тот самый момент, когда поезд остановился на путях и купе оказалось перед ярко горевшим окном виллы в стиле модерн во Вшенорах, свет из которого падал на блестящую мокрую листву в темном саду. Как это ни удивительно, ученым, проявившим подобную гиперкритичность по отношению к источникам, не показалось странным, что хроника была найдена именно перед виллой, через окно которой можно было рассмотреть уголок висевшей на стене потемневшей картины, изображавшей фавнов, танцующих в лесу. Похоже, никто из историков не заметил, что мелкий предмет, нарисованный в траве под березкой, очень походит на щеточку из рисовой соломки, какие и по сей день используются в храме-бане, где однажды вечером священник сказал, обращаясь к облакам пара, клубящимся над ваннами, буквально следующее: «В закусочной в далеком городе, на черной доске с названиями и ценами блюд написан мелом последний наказ Повелителя окраин, предостережение перед тем, что выдыхают в наше пространство почерневшие внутренности ваз. Это дыхание, говорит Повелитель окраин, разъест старые созвездия. Не забывайте также о нетерпеливых и проворных клешнях машин, подстерегающих жертвы за длинными стенами на улицах Смихова. Нирвана не заменит концерта на свежем воздухе». И это не важно, что сходство цветного пятна на картине со щеткой оказалось, как потом выяснилось, случайным (на самом деле там был нарисован шампиньон, а может, это и вовсе был след от латекса). Следует упомянуть еще кое о чем: буква F, с которой начинается слово «фавн», имеет в письменности наших соседей форму вертикальной жерди с двумя параллельными ступеньками, вырастающими из ее середины и верхушки, то есть в точности повторяет то сооружение на городской окраине, с которого каждый вечер неугомонный лже-мэр, стоя на нижней ступеньке и опирая полевой бинокль о верхнюю, высматривал процессию женщин, которая должна была постараться донести до города серебряных волков с рубиновыми глазами, чтобы расставить их за длинными шторами в спальнях. Однако тогда он видел только далекий свет автомобилей на шоссе, холодное сияющее ожерелье. Разве это все случайность? Ситуация коренным образом изменилась, когда пришло молодое поколение историков, не обремененное позитивистскими предрассудками. Новейшие исследования, и особенно последние значительные открытия в области археологии выдвижных ящиков, однозначно свидетельствуют не только о том, что битва действительно происходила, но и о том, что она длится до сих пор. Золотые памятники ее героям сверкают в глубине зеркала в темном углу комнаты, когда на них падает луч медленно вращающегося маяка. Когда обитатели квартир ночами идут по темной прихожей в уборную, их нога ступает порой на колеблющийся понтонный мост; мало кто отваживается пройти по шаткому понтону во тьму, хотя многие знают, что в его конце им было бы позволено забыть свои имена и прижаться лбом к холодному металлу труб, по которым в фантастические прибрежные города течет молоко отчаявшихся животных. Ночью люди замечают фигуру в маскировочном костюме, пятна на котором напоминают узоры персидского ковра; короткими перебежками фигура пересекает спальню, отыскивает под кроватью провода полевых телефонов, в темном углу комнаты тянется окоп, во время ужина над ним вдруг блеснут любопытные глаза. Какой-нибудь ребенок скажет: «Там в углу что-то есть, я пойду посмотрю», но родители тут же прикрикнут на него: «Сиди смирно и ешь!» – все боятся признаться себе в том, что в углах идет война, хотя и догадываются, что их квартира находится посреди поля боя, на забытом Аустерлице домовых интерьеров. Солдаты расшифровывают обои, вопреки всем конвенциям идет безжалостная грамматическая война, ядовитая музыка звучит практически непрерывно: слышны даже ледовые альты, применение которых строго запрещено гуманитарными пактами. Группе диверсантов удалось вписать в собрание мифов противника новый персонаж, демона с оленьими рогами на голове. Некоторые выступили со странным предложением – объявить солдатам и штабу, кто неприятель, а кто союзник, но это нововведение не нашло одобрения; одни утверждали, что узнать, кто неприятель, а кто союзник, невозможно, а другие – что между ними не существует разницы, и потому нечего и узнавать. Взвод добровольцев осторожно, страница за страницей, просматривает толстый том и все же слишком поздно замечает открытку из Зальцбурга, вложенную между страницами триста сорок шесть и триста сорок семь; в ней сообщается о равнодушном холоде пудингов, которым заканчиваются, к счастью вполне удачно, попытки написать репортаж о рождении в парках нового божества. Павшие сонно бродят по Эребу шкафов; когда случается вторжение в прихожие или на ночные пляжи, кое-кто из них опять ввязывается в бой, опять гибнет и попадает в еще более далекий загробный мир, где на бескрайних сумеречных равнинах среди волнующихся трав стоят белые алебастровые локомотивы. В дурманящих джунглях шифоньеров длятся жестокие рукопашные, и никто не знает, из-за какого костюма нанесет удар наточенный клинок. Солдаты, которые проводят среди пальто многие месяцы, в конце концов сами становятся больше похожими на пальто, чем на людей, и мысли их больше подошли бы пальто (к примеру, они часами думают о городе, где дома, памятники и уличные фонари на пружинах, а по улицам бродит одинокий пони), иногда случается, что хозяин квартиры по рассеянности надевает какого-нибудь солдата и выходит в нем на улицу. Солдат чувствует себя оскорбленным и хочет стрелять, но из его мягкого ружья выпадают только тряпичные шарики, которые раскатываются по тротуару, где их клюют голуби. Трагическую ошибку распознает профессиональным взглядом только гардеробщица в кафе; когда обвислого солдата кладут перед ней на стойку, она сразу понимает, что это такое: за ним нужен глаз да глаз, ей на вешалку вечно сдают вместо пальто солдат и прочих существ, которые по какой-то причине, может религиозной, а может гастрономической (упоительные сладкие плоды, дозревающие осенью на лацканах пальто!), переселились в шкаф и постепенно опальтовели, она знает, что если ненароком ошибется и повесит ненастоящее пальто на крючок, то под его влиянием оживут и настоящие пальто, они потом расползутся по всему кафе и полезут на улицу, гардеробщице придется их ловить, и ей будет некогда писать эссе о гносеологических дюнах, а ведь она умнейшая женщина, с ней советовались знаменитые философы современности, когда не знали, как быть; она говорила им: «В философской книге с метафизической точки зрения важнее всего шрифт, которым напечатана книга, толщина или худоба букв и форма их основания (это те коготки, которые буквы вонзают в наши глаза) содержат главные знания о космосе» – и философы поражались глубине и оригинальности ее мыслей. Теперь гардеробщицы перебрались в тайную Гренландию на другом конце гардеробных, где по укреплениям бродят и многие павшие на войне внутри домов, – почтим же их память сегодня, в канун Великого рыбьего празднества и неподалеку от мест, где оно будет происходить, так, как у нас заведено.