Страница 17 из 28
Актёры разделилась на тех, кто любит поспать подольше, и тех, кто спать не любит. К последним очень скоро присоединилась Леда, которая принялась гулять по саду в поисках усталости и свежего воздуха, чтобы упасть потом в объятия Морфея. Я нередко замечал её фигуру под своим окном, когда тоже пытался обмануть ночь. Тогда я свистел ей, она останавливалась, и мы принимались обсуждать отснятый материал, что сохранить, что уничтожить, что отснять заново.
И звёзды на небе сияли, пока я не начинал зевать, не тяжелели веки и я не прощался с Ледой, сказав ей «До завтра».
— То есть уже до сегодня, — неизменно поправляла она меня, посмотрев на наручные часы. И, крадя реплику у старого Капулетти, добавляла: — Уже так поздно, что мы скоро сможем сказать, что очень рано.
Лавиния вновь повеселела. Глаза светились, на губах играла улыбка. За столом, вечером, она согласилась сесть между мной и мисс Бернс. Больше не протестовала, ела с аппетитом, молчала, но не пропускала ни слова из наших разговоров, обмениваясь понимающим взглядом с Френни, сидевшим на другом конце стола и игравшим с хлебным мякишем. Он лепил из него маленькие фигурки, которые наш хозяин приметил, оценил и похвалил.
Андреа Меи, между прочим, познакомился с Федерико в Академии изящных искусств. Он разбирался в живописи и скульптуре и любил бродить по итальянским предместьям в поисках сокровищ для коллекции.
Однажды, пока мы ожидали кофе, он рассказал нам, что нашёл эскиз Леонардо да Винчи на чердаке у одной старой чочары [97], он готов был поклясться: эта женская голова слегка напоминала «Мадонну в гроте».
— Лучше бы это оказалась какая-нибудь работа Боттичелли, — сказал Бруно Фантонетти. — Я не в восторге от Леонардо. Может, он и гений, но холодный, солдафонский, типичный инженер… Ничего тебе не говорит, — прибавил он, пока я, наклонившись к Лавинии, шепнул ей, что означает таинственное слово «чочара».
— Oh, I see [98]— улыбнулась она.
— Единственная его картина, которая мне действительно нравится, это «Дама с горностаем», — заметил Федерико.
Андреа подождал, пока закончатся комментарии, и с волнением продолжил свой рассказ. Ему пришлось целый месяц уговаривать старуху избавиться от «ненужной мазни», потом в один прекрасный день его усилия были вознаграждены, он пришёл к ней с пустыми руками, а ушёл с полными карманами, и жизнь показала ему своё новое лицо. Он сразу же помчался как сумасшедший в Рим, хотел остановиться у ближайшего банка и положить рисунок в сейф, чтобы с ним ничего не случилось.
— И он до сих пор там? — поинтересовалась Леда, которая необычайно удивилась и потому хотела знать, чем закончилась эта история. — И можно взглянуть на него?
Федерико негромко засмеялся, перебирая вилкой куриные косточки на тарелке, и взглянул на меня. И тут я вспомнил наш разговор с ним примерно месяц назад, когда он рассказывал про одного своего неопытного друга с дырявым карманом и про его невероятную утрату…
Андреа предпочёл взять графин с вином и наполнить бокалы тем, у кого комната ещё не кружилась перед глазами, и пожелал оставить секрет где-то на дороге между Пильо и Римом, не доезжая до него какой-нибудь сотни километров.
— Чин-чин! — поддержал его раскрасневшийся Джеральд, подняв бокал.
Так мы сменили тему, но всё же продолжили разговор об итальянском искусстве, предложив друг другу назвать художника, которого, будь наша воля, безоговорочно пропустили бы в рай, туда, где существует жизнь после смерти.
— Филиппо Липпи! [99]— воскликнула Китти, показывая нам золотой медальончик, который купила во Флоренции, из тех, что дарят детям по случаю первого причастия, на нём выгравировано изображение «Мадонны с младенцем и святыми» Липпи. Половина Италии носит это изображение на шее, и я тоже. Я отвернул воротник рубашки, желая потрогать его.
Леда улыбнулась, а за нею и все остальные. Только Френни остался серьёзным. Глядя в пространство перед собой, он прошептал:
— / am poor brother Lippo Lippi, by your leave! You need not clap your torches to my face [100].
Лавиния сощурилась, и мисс Бернс, не моргнув, выпила последний глоток вина.
Френсис добавил с горькой улыбкой, что конечно же Филиппо Липпи, монаху-волоките, никогда не откроются небесные врата, а суждено ему гореть синем пламенем в аду.
— Если только не найдёт бога Фенелона [101], — заметил Федерико. — Того бога, который скажет ему: Il te sera beaucoup pardo
Мисс Бернс, подняв голову, переводила свои удивлённые бесцветные глаза с одного собеседника на другого. Задержала взгляд на мне, словно желая получше запечатлеть в памяти выражение моего лица, чтобы припомнить мне его потом в будущем, ещё туманном.
— Любовь — это единственное, что способно приблизить нас к небесам. Потому что, страстно стремясь к красоте, мы чудесным образом расцветаем, — утверждал Федерико, жестом извиняясь перед chaperon.Он понимал, видя, как та побледнела, что его слова ей непонятны. А может быть, она сожалела о своём прошлом, которое обрекло её на увядание и преждевременную осень?
Я подумал: а может, мисс Бернс, как одна моя тётушка, повинуясь родителям, тоже отказалась от большой любви? Может, и она знала не очень богатого, но очень влюблённого в нее молодого солдата, с которым хотела пойти к алтарю?
Все замолчали, некоторое время никому не удавалось выстроить свои мысли в достаточно разумном логическом порядке. Руки потянулись к бокалам, все отпили вина, повздыхали. Потом прозвучал вопрос, который снова оживил уже угасавшую беседу.
— А Паоло и Франческа? — спросила Андреа, увлекая нас всех во второй круг ада, к сластолюбцам. — Их любовь стала для них наказанием. Или я ошибаюсь?
Федерико улыбнулся и откинулся на спинку стула, прежде чем ответил:
— Ошибаешься.
Пока подливали вина в мой бокал, я уловил взгляд, которым обменялись Лавиния и Френсис: лёгкий взмах ресниц, чуть приподнят уголок рта.
Кто-то с усмешкой заметил:
— Они наказаны за то, как любили, а не потому, что любили друг друга. Смерть пришла раньше, чем они смогли преодолеть простое влечение друг к другу и подойти к истинному чувству. У любви есть детство, отрочество и зрелость. И нужно пройти все три этапа, чтобы по-настоящему любить.
Детская любовь — это обожание, и тут мы подобны Данте, который почитает Беатриче, избирает её своей музой, посвящает ей стихи. Потом детская наивность завершается, и пробуждается чувство. Вот тут любовь подобна юноше, который весь кипит и рвётся в бой, будто конь, бьющий копытами от желания броситься вскачь. Та и мы устремляемся вперёд и спотыкаемся о камень, чтобы следовать путём, пройденным Данте. И некоторые не поднимаются, навсегда оставшись в ловушке физического мира. Но если нам удастся подняться, если выйдем из тёмного леса, то подойдём к третьему этапу, к тому, где небесная любовь определяет движение звёзд. И там найдём не кого-нибудь, а Беатриче. Женщину, которую любили с самого начала, которую ещё будем любить, всегда, в этом мире или ином. Любовь — это круг: конец в нём — то же начало, только добавляется ещё один виток жизненного опыта.
Мне пришлось наклониться к Лавинии, чтобы пересказать ей вкратце последнюю часть этого разговора, пояснить незнакомые слова, но оказалось, меня слушает и мисс Бернс, с беспокойством выглядывая из-за моей протеже.
Леда взяла на себя труд перевести разговор для Китти, которая очень живо заинтересовалась темой, и для Алена, который слушал без особого внимания, сидя напротив Федерико и глядя на него. Френни, опустив голову, катал хлебный шарик. Алек поднялся и удалился в другую комнату — наверное, захотел поиграть в бильярд. Джеральд тоже исчез. Остальные слушали, но не вникали.
97
Чочара — крестьянка римской Кампаньи.
98
А, я знаю (англ.).
99
Филиппо Липпи (1406–1469) — выдающийся итальянский художник, мастер флорентийской школы, учеником которого был Сандро Боттичелли.
100
Я несчастный брат Липпо Липпи, с вашего позволенния! Не нужно тыкать мне в лицо ваши факелы (англ.).(Стихи взяты из небольшой поэмы, которую Роберрт Броунинг посвятил Филиппо Липпи. Авт.)
101
Фенелон, Франсуа де Салиньяк де Ла Мот (1651–1715) — французский писатель и религиозный деятель.