Страница 15 из 77
Там, в «Саре Дж. Хейл», мы, парни из «Сент-Винсента», старались маскироваться под «своих», растворяясь в толпе остальных учеников – весьма суровой, надо сказать, толпе, несмотря на то, что у всех ребят, из которых она состояла, были родители, братья и сестры, телефоны, отдельные спальни с запирающимися дверьми и сотни иных невообразимых преимуществ. Но мы, приютские, знали друг друга, не сводили глаз со своих… Черные или белые, мы следили друг за другом, как родные братья, и всегда готовы были презрительно отбрить того, кто намеревался унизить нас. Впервые мы учились вместе с девочками, – грубые куски дорожного щебня в вазочке с нежным мороженым. Хотя, признаться, мороженое – это слишком уж роскошное сравнение для жестких, рослых черных девчонок, учениц «Сары Дж.». Банды этих чернокожих устраивали после уроков настоящие засады парням, которые осмеливались не то что флиртовать хотя бы с единственной из них, а даже просто выразительно смотреть на нее. Этих девок в школе было подавляющее большинство, так что горстка уроженок Латинской Америки или белых сумела выжить лишь благодаря своей способности становиться практически невидимыми. Любого, кто пытался прорваться сквозь коконы их страха и молчания, встречали возмущенными взглядами. Наши жизни принадлежат не нам, говорили эти взгляды, и ваши жизни тоже должны подчиняться кому-то. За черными девчонками ухаживали крутые парни – слишком крутые, чтобы ходить в школу. Они заезжали за своими подружками во время ланча на автомобилях, сотрясающихся от грохота музыки. Иногда они умудрялись хвастаться следами от пуль, оставленными на дверцах машин. Мы, по их мнению, годились единственно на то, чтобы кидать в нас горящими окурками. Редкий вид спорта, надо сказать. Да уж, отношения между полами в школе «Сара Дж.» были натянутыми, и я сомневаюсь, что кто-то из нас четверых, даже Тони, вызывал хоть какие-то чувства у девчонок, с которыми мы вместе учились. Всех нас эта сторона жизни ждала на Корт-стрит, в том мире, который Минна открывал перед нами.
Корт– стрит Минны – это старый Бруклин. Невысокие дома, тихие улицы, внешняя благопристойность, за фасадом которой бурлили страсти: там вели серьезные беседы, заключали сделки, иногда оскорбляли друг друга. Местная политика делалась в пиццерии, боссами были хозяева мясных магазинов, а неписаным правилам подчинялись все. Говорили обо всем, кроме самого главного, и в этих разговорах многое не произносилось, но все понималось. В парикмахерской, куда Минна водил нас и где нам делали одинаковые стрижки за три доллара (и где с Минны не брали даже этих денег), никому бы и в голову не пришло спросить, почему цены на стрижку не поднимались с 1966 года. И почему шесть старых парикмахеров работали – а большей частью не работали – не внутри, а снаружи старинного помещения, которое не менялось с тех пор, как в Бруклине открылись первые цирюльни. Мимо парикмахерской шатались самоуверенные молодые люди, бурно обсуждая спортивные события и отмахиваясь от предложений подстричься. Парикмахерская, честно говоря, была не более чем декорацией; на деле она представляла собой нечто вроде общественного клуба, в задней комнате которого играли в покер. О парикмахерах заботились потому, что здесь, в Бруклине, предпочитали видимость закона и чтили конспирацию. Посторонние люди в «клуб» не допускались, а значит, и цены поднимать было ни к чему… Во всяком случае, тот, кто имел нескромность заговорить об этом, слышал в ответ лишь смущенные смешки, а то и рисковал получить ощутимый удар по физиономии.
Другой местной загадкой была «аркада» – нечто вроде гигантской витрины, застланной линолеумом. В ней стояли три автомата для пинбола – китайского бильярда. Автоматы эти работали постоянно, а на шесть или семь видеоигр (вроде «Астероида», «Форгарра» или «Сентипеда») никто не обращал внимания. Кассир менял доллары на четвертаки и принимал стодолларовые купюры, завернутые в клочки бумаги, исписанные столбцами цифр, именами лошадей и названиями футбольных команд. Тротуар перед «аркадой» был выложен нарядным покрытием, сплошь заставленным сейчас автомобилями. Эта новоявленная стоянка запиралась лишь на висячий замок, не способный остановить даже малолетнего правонарушителя. В другом квартале машины бы «раздевали» каждую ночь, но тут никогда не трогали, ведь это была Корт-стрит. Надо сказать, та часть Корт-стрит, что проходила по Кэролл-Гарденз и Коббл-Хилл, и была подлинным, настоящим Бруклином. Ну в самом деле – лежавший севернее район Бруклин-Хайтс относился скорее к Манхэттену, а на юге расположилась гавань; все стальное пространство Бруклина – все, что находилось к востоку от канала Гованус (единственного водоема в мире, как всякий раз говаривал Минна, когда мы проезжали над ним), если не считать небольших оплотов цивилизации в Парк-Слоуп и Виндзор-Террас, – представляло собой, на наш взгляд, поселения первобытных варваров.
Иногда ему был нужен лишь один из нас. Он приезжал в приют не на грузовичке, а в своей «импале», выбирал кого-то одного и увлекал его с собой прочь из «Сент-Винсента», к полному разочарованию оставшихся. Тони был то в милости, то в немилости у Минны; его гордость и амбиции вызывали раздражение, но и заставляли его уважать; однако и находясь в опале, он совершенно определенно был нашим лидером, правой рукой Минны. Тони выполнял личные поручения Фрэнка, но никогда не рассказывал нам о них. Дэнни – спортивный, молчаливый и высокий – стал доверенной гончей Минны, его Меркурием, которому тот доверял передавать частную почту и отправлял на важные встречи. Минна к тому же начал давать Дэнни уроки вождения на свободной автомобильной стоянке «Ред-Хук», словно готовил его на роль международного шпиона. Гилберт, решительный и настойчивый, был годен для другой работы – он поджидал кого-то в машинах, чинил рваные картонные коробки, скрепляя разорванные части клейкой лентой, отвинчивал ножки от слишком больших шкафов, чтобы те пролезали в узкие дверные проходы, и перекрашивал грузовик, потому что рисунки и надписи, которыми он был изукрашен, не нравились некоторым соседям Минны. И, наконец, я был дополнительной парой глаз и ушей, я мог высказать ценное мнение. Минна водил меня с собой в задние комнаты, в офисы и в парикмахерскую на важные переговоры, а потом расспрашивал. Что я думаю о том или ином парне? Он дерьмо или нет? Слабоумный или просто тупой? Акула или амеба? Минна позволял мне выкрикивать все, что скапливалось в моей голове, словно ценил мои словесные фейерверки и опирался на них, составляя собственное мнение о человеке. И еще ему нравилась моя манера повторять слова, подбирая похожие по звучанию и рифмуя их. Он думал, что я делаю это осознанно.
Надо ли говорить, что никаких толковых комментариев о тех или иных людях ждать от меня не стоило – мои бессознательные потоки слов были не более чем последствием или выражением синдрома Туретта. Как истинная бурная жизнь Корт-стрит прикрывалась фасадом респектабельности, так и я при необходимости прикрывался словесными извержениями, абсурдной логикой и внезапными оскорблениями. Но теперь Минна и Корт-стрит начали выводить меня из этого состояния. К радости Минны, я научился воспроизводить услышанные мною разговоры, научился подражать его речи – жалобам и похвалам, его убедительным аргументам. Минне нравилось впечатление, которое я производил на его клиентов и знакомых, то, как я раздражал их, пугал внезапным резким поворотом головы и выкриком «Съешьменябейли!»Я был его особым оружием, ходячей шуткой. Приятели Минны удивленно, смотрели на меня, а он лишь понимающе кивал, пересчитывая деньги и даже не находя нужным бросить взгляд в мою сторону. «Не обращайте внимания, он не может сдержаться, – объяснял он. – Этот парень говорит, как будто из пулемета строчит»; или: «Он любит иногда поозорничать. Забудьте об этом». А потом он понимающе украдкой подмигивал мне. Я был свидетелем его жизненной непредсказуемости, грубости и резкости, своеобразной моделью его собственного озорного сердца. С этой точки зрения Минна влиял на мою речь, и она, так уж получилось, освободила меня от самых неприятных проявлений Туретта, превратилась в тик, что было вполне сносно.