Страница 12 из 77
Последним мальчиком в грузовике Минны был Дэнни Фэнтл, отличный парень. Дэнни быстро и как-то радостно свыкся с обитателями «Сент-Винсента». Собственно, он вызывал не меньше уважения, чем Тони (кстати, Тони тоже испытывал к нему уважение), причем без хвастовства и позерства, часто ему даже не требовалось открывать рот, чтобы доказать что-то. Его истинным языком был баскетбол, а сам Дэнни был таким замечательным, таким универсальным спортсменом, что нельзя было не думать о том, что место ему не в классе, не в помещении, а на спортивной площадке. Когда Дэнни говорил, казалось, что мыслями он где-то очень далеко, хотя мы порою считали, что его отсутствующий вид – не более чем насмешка над нами. Он любил современную музыку и, как и любой парень из приюта, был готов бормотать вполголоса рэп, однако когда нравящаяся ему музыка действительно звучала где-то поблизости, он, вместо того чтобы танцевать, замирал на месте и лишь слегка притопывал ногой в ритм. Дэнни будто бы не имел четких очертаний или постоянных качеств, он не был ни черным, ни белым, он не дрался, но его и не били, он был красив, но девчонки не обращали на него внимания; он не любил школу, но переходил из класса в класс. Частенько, преодолев законы гравитации, он парил между землей и баскетбольной корзиной, забрасывая в нее мяч. Если Тони страдал по своей утерянной итальянской семье и мечтал обрести ее вновь, то Дэнни, не мучась жалостью и сомнениями, лет в семь-восемь сам ушел от своих родителей и вступил в игру, которая длилась до тех пор, пока ему не исполнилось четырнадцать, до тех пор, пока Минна не усадил нас в свой грузовик.
Туретт учит таких, как я, понимать, что люди многое способны попросту не заметить или забыть, учит разбираться в психологическом механизме, который они по необходимости вырабатывают, чтобы отогнать от себя все невыносимое, неуместное и разрушительное. Туретт учит нас этому, потому что именно мы и представляем для людей все невыносимое, неуместное и разрушительное. Как-то раз я ехал в автобусе по Атлантик-авеню, а позади меня сидел мужчина с ужасным тиком – он симулировал отрыжку, издавая до тошноты отвратительные – долгие, завывающие звуки. Такие звуки обычно учатся издавать мальчишки-пятиклассники, для чего набирают полный живот воздуха, но, как правило, к средней школе они забывают о подобных шалостях, потому что нравиться девчонкам становится для них важнее, чем вызывать их отвращение. Мой собрат по несчастью был и жалок, и мерзок. Он сидел в самом конце автобуса, и когда все пассажиры смотрели вперед, он чудовищно громко рыгнул. Шокированные, мы – а было нас в автобусе человек пятнадцать-двадцать – в ужасе обернулись на него. Но он отвернулся, сделав вид, что звук не имеет к нему никакого отношения. А потом рыгнул еще шесть-семь раз. Это был бедно одетый черный мужчина лет шестидесяти, явно пьяница и бездельник. Несмотря на его притворство, все понимали, что отвратительные звуки издает именно он. Пассажиры выразили свое негодование кашлем, но больше не доставили ему удовлетворения и не смотрели в его сторону. Игра теряла смысл. Для всех, кроме меня, это был фигляр, алкаш, стремящийся привлечь к себе внимание (хотя, кто знает, может, он и сам так же к себе относился, если доктора не поставили ему диагноз и он не знал о своем заболевании). Но, вне всякого сомнения, этот человек страдал от синдрома Туретта. Он рыгал и рыгал – до моей остановки. Я вышел из автобуса, но не сомневаюсь, что он продолжал шокировать пассажиров и дальше.
Все дело в том, что я знаю: все остальные пассажиры едва ли вспомнили об этом случае, выйдя из автобуса. Несмотря на то, что поневоле стали слушателями концерта, устроенного тем бедолагой, они заставили себя забыть услышанную музыку. Люди устроены так, что могут быстро забыть то, что им неприятно. Да, рыгающий человек оскорбил их достоинство, но я почти воочию видел, как мгновенно заживает нанесенная им психологическая травма.
Словом, страдающему синдромом Туретта ничего не стоит стать человеком-невидимкой.
Вот потому-то я и сомневаюсь в том, что остальные мальчишки – даже те трое, что вместе со мною стали парнями Минны, – помнили о моем пристрастии к поцелуям. Правда, я бы мог заставить их вспомнить, но они бы сделали это с неохотой. Тогда, в «Сент-Винсенте», мой тик не так поразил окружающих, как это было бы, случись он у меня сейчас. К тому же чем больше расцветал мой синдром Туретта, тем больше всевозможных странностей у меня появлялось, и все они, с легкой руки Минны, стали моей своеобразной визитной карточкой, моим шутовством. Так что страсть к поцелуям постепенно забылась.
К тому времени, когда мне исполнилось двенадцать – месяцев через девять после того, как я трогал пингвинов, – у меня появилась эта привычка трогать, похлопывать, хватать и целовать. Эти тики проявились первыми, хотя язык мой все еще был в ловушке, словно сердитый океан под толщей льда – в точности так же, как я был в подводной ловушке в окружении пингвинов. Я был нем, меня нельзя было услышать за толстым стеклом. Я стал трогать дверные проемы, норовил упасть на колени и схватить развязавшиеся шнурки теннисных тапочек (мода на которые, к несчастью для меня, появилась у самых «крутых» парней из «Сент-Винсента»), я бесконечно барабанил пальцами по полым металлическим ножкам столов и стульев, стоявших в классах, в поисках какого-то определенного звенящего тона. Но что хуже всего, я стал хватать и целовать парней. Я сам был в ужасе от собственного поведения, я старался спрятаться как можно дальше в библиотеке, но был вынужден выходить оттуда на занятия, в столовую и спальню. Вот тогда-то и начиналось: я налетал на кого-нибудь, обхватывал его руками и целовал. Куда придется – в щеку, шею, лоб. Потом, когда тик проходил, я должен был или объясниться, защититься каким-нибудь образом, или убежать. Я целовал Грега Туна и Эдвина Торреса, в глаза которым я никогда не решался посмотреть. Я целовал Лесона Монтроуза, который стулом сломал руку мистеру Воккаро. Я целовал Тони Вермонте и Гилберта Кони, я пытался поцеловать Дэнни Фэнтла. Я целовал Стивена Гроссмана, радуясь про себя, что это он попался мне на пути. Целовал тех, кто терпеть меня не мог, и тех ребят из «Сент-Винсента», чьих имен я даже не знал. «Это игра, – говорил я умоляюще. – Это всего лишь игра». Это была моя единственная защита, а поскольку большинство необъяснимых вещей в нашей жизни – это и есть именно игры с их древними ритуалами, то мне казалось возможным убедить сирот, что мое поведение – всего лишь еще одна игра. Игра в поцелуи. Но не менее важно мне было убедить в том же себя самого. Как раз тогда я читал какую-то книжку по детской психологии, где говорилось о пользе подобных игр для возбудимых подростков. А если учесть, что в приюте не было девочек, то получалось, что мы, мальчишки-сироты, лишены чего-то необходимого.
И тут до меня дошло. Я решил, что мне дано перевести этих парней, растущих в неестественной обстановке приюта, из отрочества в юность. Потому что мне было известно что-то такое, чего они не знали. «Это игра», – говорил я им, чувствуя временами, как слезы боли текут у меня по щекам. «Это игра…» Лесон Монтроуз разбил мне голову о фарфоровый фонтанчик. Грег Тун и Эдвин Торрес были более великодушны и всего лишь швырнули меня на пол. Тони Вермонте заломил мне руку за спину и толкнул к стене. «Это игра!» – выдохнул я. Отпустив меня, он покачал головой. Его взгляд был полон жалости. Зато в результате он несколько месяцев не поднимал на меня руку – видимо, у меня был слишком жалкий вид и он предпочел меня избегать. Заметив мое приближение, Дэнни Фэнтл сумел одурачить меня и убежать вниз по лестнице. Гилберт молча стоял и смотрел прямо перед собой: он чувствовал себя спокойным из-за связывавшей нас тайны. «Это игра», – уверял я его. «Игра», – сказал я бедному Стивену Гроссману, и он поверил мне, причем до такой степени, что решился поцеловать нашего мучителя Тони. Возможно, Стивен решил, что сумеет таким образом вызвать жалость к нам в ледяном сердце Тони. Он просчитался: расправа была на редкость суровой.