Страница 37 из 122
Забавно: ни один из «морских волков» не подчинился инструкциям Гэвина и не стал распространяться о своих достоинствах и недостатках. Никто не делает таких признаний добровольно: подобную информацию из человека можно вытянуть разве что на допросе.
Мы с Эстер, шагая в ногу, выходим под утреннее солнце.
— Я боюсь утонуть, — говорит она.
— Да, я тоже.
Мы ложимся на траву и закуриваем. Бен и Хиро, кажется, идут в нашу сторону; Эстер машет им — мол, посидите с нами.
— Кстати, вчера этот парень тебя искал, — говорит она мне. — Успешно?
— Да, спасибо.
Хиро плюхается рядом со мной.
— Привет, — говорит он. — Как дела?
— Мы боимся утонуть, — признаюсь я.
— Вот еще! Тут же поблизости нет воды. По-моему, это будет сплошная теория.
Бен тоже садится и сосредоточенно протирает очки подолом рубашки.
— Чем ты занимаешься? В смысле, в «Попс»? — спрашиваю я Хиро.
— Я сисадмин, — выпаливает он.
— О… Эстер вот тоже сисадмин, — говорю я. — Правда, Эстер?
Она смотрит на меня странным взглядом:
— Да.
Теперь Эстер и Хиро так и жужжат от возбуждения; что-то явно происходит. Хотя они сидят не шелохнувшись, впечатление такое, будто они пляшут бок о бок, как бешено крутящиеся квантовые частицы. И вдруг отводят друг от друга взгляд. В чем дело? Зачем Мак просил их обоих остаться в субботу вечером? Может, у сисадминов здесь какое-то совсемособое задание? Но я совершенно уверена, что Эстер — не сисадмин. Иначе зачем ей было напускать на себя такую таинственность позавчера в бельведере — мол, не могу сказать, чем занимаюсь?
— Я, блин, и плавать-то умею только по-собачьи, — жалуется Эстер, нарушая неестественную тишину. — Ну, и еще брассом — правда, у меня по-дурацки получается, башка все время в воздухе торчит, шея вытянута, как у жирафа.
Она исполняет короткую пантомиму, и все мы смеемся.
— Наверное, нам спасательные жилеты дадут, — говорит Бен.
— Мне нравится выражение «по-собачьи», — замечает Хиро.
Я лежу на траве и курю самокрутку. Эстер, Хиро и Бен (он, правда, больше помалкивает) заканчивают обсуждать проблемы судоходства и принимаются болтать о клубах, в которых можно послушать гитарную музыку, и о том, где бы тут раздобыть шмали. Мы с Беном только раз посмотрели друг другу в глаза и обменялись полуулыбками. Теперь сквозь птичий щебет и треп коллег я смутно различаю радостные возгласы — шум «Детской лаборатории», который я слышала еще на прошлой неделе. Интересно, куда малыши деваются по вечерам? Сколько я тут нахожусь, ни одного ребенка еще не видела.
В Большом зале гулко и прохладно; даже не верится, что снаружи такая жара. Мы собираемся, и Гэвин делит нас на «команды» — судя по всему, в соответствии с какой-то странной математической функцией, образовавшейся у него в голове. Кое-кого из ребят он отделил от друзей и смешал с чужаками, однако нашим с Эстер «капитаном» назначен Дэн, а Хиро и Бен поплывут с Хлои. В нашу команду входит еще Грейс из Отдела робототехники, а у Хлои под началом оказался ее босс Ричард.
После вступительной лекции на тему «Лодка и ее устройство» Гэвин выделяет каждой команде получасовое «окно» — примериться к тренировочной яхте вместе с ним и с капитаном. Наша очередь только в полпятого, так что после обеда Дэн, Эстер, Грейс и я просим поваров в кафешке сделать нам большие термосы чая и лезем на вершину холма к форту, чтобы проветрить мозги. Солнце уже вовсю шпарит; я снимаю кардиган и обвязываю его вокруг талии.
— Ну, и как тебя угораздило стать специалистом по ИИ? — спрашивает Дэн у Грейс, когда мы устраиваемся с кружками чая среди старых камней. — Уже этим занималась, прежде чем пришла в «Попс»?
— Да, один интернет-проект после выпуска.
— Что за проект? — спрашиваю я.
Грейс смахивает с глаз черную завитую прядь.
— Это была такая программа для чатов, — говорит она, — которая должна была имитировать реального собеседника. Мы вбили в программу реакции на самые типичные утверждения и научили ее поддерживать разговор. Например, если партнер-человек заканчивал фразу восклицательным знаком, робот говорил: «Да ну?» Программа работала так себе, однако исследования продолжаются.
Судя по ее тону, проект был изрядной тягомотиной.
— Как-то ты без энтузиазма, — замечает Эстер.
— Да нет, было вроде прикольно. — Грейс нахмуривается. — Впрочем, я всегда мечтала заниматься механической робототехникой. Я по этой специальности университет закончила. В робототехнике вообще происходит масса интересного. В смысле, отрасль-то совсем молодая. Никто до сих пор даже не придумал, как заставить робота ходить на двух ногах!
— Да ну? — удивленно спрашивает Дэн.
— Ага. Ну, ты когда-нибудь видел полностью функционального двуногого робота?
— Конечно, видел, — говорит Дэн. — По-моему, их все время показывают в передачах «Учебного канала», ну, которые про японские изобретения. Разве нет? Я уверен, что видел двуногих роботов.
— Да, но ты видел, как они двигаются? Не могут преодолеть никакую пересеченную местность, валятся с первого шага. А чтобы они одолели плоскую поверхность, это ой-ёй-ёй каких размеров программа нужна. Если хочешь перебраться через вот такой, например, валун, мозг должен послать телу миллионы сложнейших команд. Процессор, управляющий роботом, на такое не способен. Поневоле начинаешь задавать себе вопросы насчет генетически модифицированной пищи.
— Генетически модифицированной пищи? — переспрашивает Дэн. — А она тут при чем?
— Робототехника гораздо старше и развитее, чем генная инженерия, — объясняет Грейс. — А мы не способны даже создать механизм, ходящий на двух ногах. Если всерьез занимаешься чем-нибудь вроде робототехники — кстати, от биологов я такое тоже слышала, — в голове сами собой рождаются всякие странные мысли о природе: типа, не являются ли на самом деле живые существа конструкциями? Нормальные люди очень легко забывают, как сложно устроены животные и растения. Но стоит задуматься о том, что живое существо способно одновременно заниматься миллиардом разных дел — думать, потеть, говорить, менструировать и так далее — как вдруг понимаешь: если это конструкция, то немыслимо сложная. Нам никогда не создать ничего столь изощренного, и даже в сто раз менее изощренного — да хоть в тысячу… Сама идея, будто можно скомбинировать гены разных биологических видов и, так сказать, исправить недостатки природы, просто абсурдна, понимаете? Нелепо ломать вещь от злости, что не можешь ее починить. Знаете, что такое невозвратная функция?
— Да, — киваю я.
— А я не знаю, — говорит Дэн.
— В математике это функция, которая работает только в одну сторону, — объясняю я. — Иногда ее еще называют «функцией-ловушкой», потому что она похожа на люк — провалиться легче легкого, а выбраться очень трудно. Ты можешь подставить число в невозвратную функцию и вычислить результат, но если тебе просто дадут этот результат, ты не сможешь сказать, из какого числа он получен. Так что функция работает в одну сторону. — Дэн явно озадачен. Я не очень понятно объясняю. — Ну, скажем, если я беру функцию «икс плюс пять» и обозначаю результат как «игрек», то всегда могу узнать, чему равнялся икс, отняв от игрека пять. Но многие невозвратные функции настолько сложные, или приводят к таким большим числам, что при попытке вернуться в начальную точку напрочь запутываешься. Это математический эквивалент смешивания красок. Если смешать банку синей краски и банку желтой, получатся две банки зеленой краски. Извлечь из нее ни синюю, ни желтую краску уже не получится. Это необратимый процесс.
— Точно, — говорит Грейс. — Специалисты генной инженерии балуются, смешивая генетические эквиваленты синей и желтой краски, и даже не осознают, что вернуться к исходным материалам нельзя. Уже появились суперсорняки, которым не страшны ни гербициды, ни вредители. Стоит мутации начать распространяться, и ее уже не остановить. Это страшно. Ой, берегитесь: сейчас я примусь за нанотехнологию…