Страница 17 из 122
Я не собираюсь рассказывать ей ни про Мака, ни про свое ночное путешествие. Так что теперь у нас обеих свои секреты.
В глубине леса стоит бельведер — старый, с облупившейся краской на стенах и ржавыми дверными петлями. Мы возбужденно бросаемся к нему и пытаемся открыть дверь. После нескольких безуспешных попыток она все-таки открывается с прерывистым скрипом, и мы забираемся внутрь, как озорные школьницы, нашедшие секретную пещеру. На полу валяются хрусткие старые листья, и есть помост, на котором можно сидеть. Оконные рамы позеленели от плесени, и сквозь грязные окна виден лишь абстрактный намек на деревья. Мы садимся на помост, и Эстер принимается скручивать косяк.
— Вот жопа, — говорит она.
— Что такое?
— Ничего. — Она вздыхает. — А почему ты не там, в зале, и не слушаешь речь Жоржа?
— Потому что я тут? — говорю я наугад.
— Нет, не валяй дурака. Правда, почему?
— Правда? — Я вздыхаю. — Ох… Можно я тебе как-нибудь потом расскажу?
Эстер пожимает плечами. Я так и жду, что сейчас она примется меня допрашивать — в конце концов, я сама ей только что подкинула этот вопросительный знак, — но она молчит. Только пинает ногой листья на полу.
— Интересно, как там все продвигается, — говорит она. — Жорж и его речь.
— В смысле?
— Почему они считают себя лучше нас? — вдруг выпаливает она.
— Кто?
— Мак. Жорж. Директора.Почему? Да, здесь они важные персоны. Но, скажем, в моем местном супермаркете они были бы никто. Если бы ты не знала, кто они такие, ты могла бы как следует стукнуть их тележкой и была бы не обязана париться из-за этого два месяца, посылая друзьям письма — типа, вы не поверите, кого я видела в супермаркете и какая стряслась беда… Они были бы никто, ты была бы никто, и все это не имело бы никакого значения.
— Ну, в каком-то смысле они и так никто. Все мы никто, на самом-то деле.
— Нет, не все. Только не… — Она снова пинает листья стоптанными кроссовками. — Только не поп-звезды. Или кинозвезды. Если бы вокалист… ну, скажем… — Она задумывается и называет самую успешную рок-группу страны. — Если бы он сейчас сюда зашел, ты бы не стала с ним разговаривать, будто он никто. Просто не смогла бы.
Вообще-то меня больше интересует их соло-гитарист, но я не хочу запутывать вопрос. Вообще-то чудно, что она упомянула эту группу, потому что мне часто снятся странные сны о соло-гитаристе — нет, я не хочу его трахнуть, ничего подобного, я, скорее, хочу бытьим. И даже хочу такую же прическу. Но все это я держу при себе.
— Ну так и что?
— Ты едешь в этом году на какие-нибудь фестивали?
— Нет. Не люблю толпу.
— Ты не любишь толпу? — Голос у нее довольный.
— Нет.
— Быть в толпе, или вид сверху?
— В смысле? — Я нахмуриваюсь. — Что значит «вид сверху»?
— Ну, по-настоящему видно, как ужасна толпа, только если видишь ее сверху — знаешь, как фестивали по телевизору. Когда ты в гуще толпы, ты… кто? Точка, пустое место, элемент статистики. Чьей статистики? Какой-то пиар-фирмы? Рекламного агентства? — Она говорит таким голосом, будто озвучивает рекламный ролик. — Разве было бы не чудесно, если бы все мы были подключены к одной мобильной сети? Разве было бы не прекрасно, если бы мы все могли одновременно посылать друг другу фотографии самих себя, стоящих в одной и той же толпе и смотрящих на одну и ту же группу?Черт побери, я не хочу быть в толпе. Я не насекомое. Я не хочу быть копией человека, стоящего рядом со мной. И вообще не хочу быть частью долбаной публики. Я хочу… — Она умолкает, рассеянно глядя в окошко на призрачный лес.
Я понимаю, что она имеет в виду, а такое бывает редко. Обычно, когда кто-то начинает говорить с пафосом, я в конце концов отключаюсь, даже если этого не хочу. Мне трудно проникнуться чужими чувствами. Но тут другое дело: мне самой никогда не нравились толпы, и от рекламы я тоже далеко не в восторге. И я тоже не люблю делать то, что делают тысячи других людей.
— Я хочу… — повторяет она.
— Ты хочешь играть в группе, — подсказываю я.
Она странно смотрит на меня.
— Да. Может быть, но…
— Что?
— Если играешь в группе, получается, что эти насекомые придают тебе смысл. Получается, что ты — причина существования толпы, ты несешь ответственность за возникновение новой прослойки населения: фанов твоей группы. Что мы можем им продать? Гамбургеры, жареные на открытом огне, или гамбургеры с маринованными огурчиками? Ой! В этой демографической группе почти все вегетарианцы? Что ж, о'кей, давайте устроим мозговой штурм и придумаем упаковку для этого фруктового напитка — я думаю, это должен быть такой аллюзивный, продвинутый, игривый, утопический пастиш, типа в хипповском стиле, — а может, для овсяных лепешек?Тем временем в «Попс»: О мой Бог, крутые рок-звезды в этом году все без исключения носят противопотные повязки! На этой неделе мы обязаны придумать повязки с эмблемами Урсулы и Детки Со Звезд! Разместите их прямо сейчас на веб-сайте, а я свяжусь с производственным отделом…
— Но знает ли об этом сама группа? — перебиваю я.
— Конечно, знает. Компании звукозаписи у меня еще только на очереди. Известные рок-группы стараются казаться врагами истеблишмента, — говорит Эстер. — Ну, некоторые. Стало быть, мы впариваем их фанам всякие прибамбасы, символизирующие враждебность к истеблишменту. Мы смотрим, во что музыканты одеваются на сцене, и продаем такие же шмотки с наших веб-сайтов. Звукозаписывающим компаниям на это наплевать, покуда есть рынок — они знай себе рассылают заказы на оформление альбомов с пометкой «в расчете на противников истеблишмента». Этим пиздюкам насрать, что ты против них, — главное, чтобы на тебе можно было заработать. Так что, ты в этой системе звезда? Знаменитость? Отлично. Ты приносишь кому-то другому кучу денег. Давайте же дружно пойдем и нажремся гамбургеров в честь праздника! Словно стая вампиров, которые высасывают досуха чей-то труп. Кому охота быть вампиром или трупом? Никому. Но все ими являются. Все, кроме Жоржа, Мака, им подобных и всех гребаных акционеров в мире.
По-моему, я только что услышала, почему Эстер не пошла на речь Жоржа.
— Слушай, я знаю, что ты не хочешь говорить, чем именно занимаешься, — говорю я, — но ты ведь наверняка разрабатываешь «К» вместе с Чи-Чи. То есть… — Разработчики «К» то и дело сгорают; я видела, как это происходит. У них случается нечто вроде жесткой поп-культурной перегрузки, а это очень неприятно — хуже, чем болеть корью. Это чуть не произошло с Дэном, но потом они с Чи-Чи разругались, и это его спасло.
Эстер смеется, чуть ли не взвизгивая:
— Черт, я гоню, как на трибуне, да? Слушай, ты уж запомни: в следующий раз просто вели мне заткнуться, и все… Блин. Нельзя, чтобы я превратилась в неисправную версию одного из злобных автоматов Чи-Чи.
Она встает и принимается шаркать по маленькому бельведеру, как робот, выставив руки вперед.
— Я… буду… клевым… я… использую… свои… злобные… мысли… с позитивной… целью… бунт… это… клево…
— Значит, ты неразрабатываешь «К»?
— Мне правда не разрешается говорить, чем я занимаюсь, — отвечает она. — Мне даже в этом, по идее, нельзя признаваться, так что ты лучше перестань меня спрашивать.
— О'кей, — чересчур поспешно выпаливаю я. — Я ничего не слышала.
Виду Эстер слегка встревоженный.
— Это вовсе не так уж и важно, — говорит она. — Но все равно спасибо. Хотя Жоржа я действительно пиздец как ненавижу… а ты?
Глава седьмая
— Я ничего не слышал.
Это мой отец, незадолго до исчезновения. Мы живем в центре города; дело происходит примерно за месяц до того, как на пуговичной фабрике начались увольнения. Дедушка зашел к нам в гости, но вместо того чтобы присесть, выпить чаю с молоком и сыграть со мной в шахматы, он спорит с отцом.
— Прошу тебя, Билл, — говорит он.
— Слушай, я же тебе сказал. Я ничего не слышал.Нем как рыба.