Страница 46 из 64
Элоиза в своем послании горько сетовала по поводу участи женщин: «Женщины всегда будут бедствием для великих людей». Она ведь сама сыграла роль Евы, роль соблазнительницы; из-за нее Абеляр утратил возможность попасть в рай, из-за нее он был изгнан из школ собора Нотр-Дам, из-за нее его осудили на публичное унижение, из-за нее прервалась его блестящая карьера. Элоиза перечитывает страницы Библии, где содержатся рассказы о женщинах, ставших причиной смут и несчастий: начинает она с Адама и Евы, упоминает о женах Соломона, склонивших его к идолопоклонству, а также вспоминает и жену Иова, подстрекавшую супруга к богохульству; Элоиза считает, что и она сама из той же породы женщин… Можно легко себе представить, каким мрачным размышлениям предавалась она в келье монастыря в Аржантейле или в Параклете.
В ответном послании Абеляр продолжает заниматься самообвинениями и самобичеванием, а также развивает рассуждения Элоизы, основанные на примерах из Ветхого Завета, обратившись к Новому Завету, то есть переходя от царства закона к царству милости и благодати. Итак, что означает в их случае так называемое «проклятие» женщины? Далее Абеляр без обиняков вспоминает, какую роль сыграл он сам в их «излишествах» и их распущенности: «Вам известно, на какие гнусные мерзости осудили наши тела вспышки моей страсти. Ни почтение к благопристойности, ни почтение к Господу даже на Страстной неделе и в дни самых великих торжеств не могли вырвать меня из той трясины, в коей я погряз». Слова Абеляра можно понять так, что они с Элоизой нарушали обычаи того времени, требовавшие, чтобы даже супруги не вступали в интимные отношения в дни постов, в особенности в дни Великого поста, на Страстной неделе, накануне религиозных праздников, подобно тому, как в те же дни люди были под запретом радости чревоугодия; короче говоря, Абеляр с Элоизой, видимо, не соблюдали правил воздержания. «Правда, вы этого не хотели, вы сопротивлялись изо всех сил, вы делали мне внушения и осыпали меня упреками, но даже при том, что слабость вашего пола должна была бы защитить вас, я прибегал к угрозам и насилию, чтобы принудить вас к согласию. Я пылал к вам такой страстью, что ради этих гнусных, мерзких удовольствий сладострастия, одно воспоминание о коих вгоняет меня в краску, я забывал обо всем, о Боге, о себе самом. Так могла ли Божественная милость спасти меня иным способом, кроме как сделать для меня эти удовольствия запретными навечно? Итак, Господь явил полнейшую справедливость и милость, дозволив вашему дяде совершить свое предательство по отношению ко мне… В соответствии с законами справедливости тот орган тела, который согрешил, и был поражен и болью искупил совершенное им преступление… Такое лишение разве не сделало меня тем более предрасположенным ко всяческим честным, порядочным и приличным деяниям, что оно освободило меня от тяжкого гнета похоти?» Абеляр говорит, что они не должны пребывать в печали по поводу своей роковой участи, не должны чувствовать себя удрученными, напротив, им следует радоваться — ведь то, что может показаться слабостью в глазах мирян, для них есть повод для радости и для обретения богатства иного рода: «Какая бы то была прискорбная потеря, какое бы то было достойное сожаления горе, если бы вы, предавшись нечистоте и непотребству телесных радостей, произвели бы в болях и муках небольшое число детей для этого мира, вместо того, чтобы в радости производить и растить бессчетное семейство для Небес, которое вы породили и растите сейчас; если вы были всего лишь женщиной, вы, сегодня превосходящая мужчин, вы, совершившая превращение проклятия Евы в благословение Марии…» В данном случае Абеляр выражает мысль, получившую широкое распространение в тот период, а именно мысль о произведенном в Евангелии «преобразовании» имени Ева в имя Мария, — это в высшей степени «облагородило» ту, что в Ветхом Завете рассматривалась как прародительница страданий и несчастий, повинная в вовлечении мужчины во грех и тем самым толкнувшая его к падению. Эти два «полюса» в осмыслении роли женщины ощутимы во взглядах всех теологов того времени, а если говорить в более общем смысле, то они характеризуют эпоху, когда женщина занимала привилегированное место, о чем свидетельствовали все способы выражения чувств: поэзия, живопись, скульптура, — и находило оно воплощение в образе Прекрасной Дамы трубадуров и труверов, а также в образе Пресвятой Девы.
Абеляр сумел проявить себя истинным духовным наставником, поскольку ему удалось избавить Элоизу от чувства вины, весьма тяготившего ее. Ибо она не только считала себя виноватой («Да будет угодно Небу, чтобы я понесла за свой грех достойное наказание, чтобы могла принести достойное покаяние… чтобы те страдания, что претерпели вы в вашем теле, я, как было бы справедливо, претерпевала в уничижении души моей на протяжении всей жизни»), но она еще почти впадает в отчаяние, а это грех с точки зрения христианства. «Если действительно надобно показать во всей наготе слабость моего несчастнейшего и ничтожнейшего сердца, то я должна сказать, что не нахожу в себе такого раскаяния, которым могла бы умилостивить Господа, я не в силах удержаться от того, чтобы постоянно не обвинять Его в неумолимой и немилосердной жестокости из-за того оскорбления, коему вы подвергались, и я все более и более оскорбляю Его своим непокорным ропотом, ибо ропщу я против Его повелений — вместо того, чтобы пытаться своим раскаянием смягчить Его гнев. Разве можно сказать, что человек кается в грехах, как бы он ни умерщвлял свою плоть, если в душе его все еще сохраняются помыслы о грехе и если душа его еще пылает прежними страстями? Легко и приятно признаваться на исповеди в своих грехах и преступлениях, легко обвинять себя в них, легко даже подвергать свою плоть внешним истязаниям, но очень трудно вырвать свою душу из плена самых сладостных наслаждений».
Вот то зло, что живет в Элоизе, зло, которое она выставляет напоказ в следующем отрывке: «Любовные наслаждения, которым мы предавались вместе, были для меня столь сладостны, что я не могу заставить себя ни изгнать из моей памяти воспоминания о них, ни запретить себе любить вспоминать о них. Куда бы я ни обратила свой взор, они тотчас же являются перед моими очами и будят во мне желания. От этих призрачных видений меня не избавляет даже сон. Даже во время обедни, когда молитва должна быть особенно чистой, эти непристойные видения завладевают моим несчастным сердцем с такой силой, что я бываю более поглощена этими мерзкими гнусностями, чем молитвой. Я должна была бы сокрушаться и стенать по поводу содеянных мной ошибок и преступлений, я же вздыхаю о тех, что я не совершила и не могу уже совершить». А далее следует заключение: «Люди превозносят мое целомудрие, мою нравственную чистоту, а все потому, что не ведают о моем лицемерии». Страдания Абеляра прекратились, но Элоиза всем телом, и всем сердцем, и всей душой ощущает нестерпимую боль утраты, боль, причиняемую ей осознанием того, чего она лишилась.
И вновь здесь Абеляр выступает как замечательный духовный наставник, как руководитель человеческих душ. Неумолимо суровый тогда, когда жалобы Элоизы «истекали» через край чувственностью, столь же он выказывает доброту и понимание теперь, когда читает признания женщины, терзаемой угрызениями совести. В его ответе мы не найдем ни следа упреков или возмущения, а встретим лишь слова утешения: «Что касается вашего отказа принимать похвалы, расточаемые вам, то я его одобряю, вы тем самым показываете, что вы тем более достойны сих похвал». Он возвращается к теме понесенного им наказания и к теме Божественной милости и долго рассуждает о благотворности той внутренней борьбы, что происходит в душе Элоизы: «Господь одним ударом охладил во мне весь пыл сладострастия, сжигавший меня, ибо таков был эффект наказания, коему подверглось мое тело. Тем самым Господь уберег меня от грехопадения. Для вас же Господь, предоставив самой себе вашу молодость, оставив вашу душу во власти вечных искушений телесных страстей, для вас Господь уготовил терновый венец мученичества. Хоть вы и отказываетесь это слушать и хоть вы и запрещаете мне это говорить, однако же истина совершенно очевидна, и состоит она в следующем: тому, кто ведет борьбу неустанную, венец и принадлежит». И он предлагает Элоизе вступить в тот мистический брак, в котором соединяются достоинства, заслуги и страдания: «Я не сетую на то, что мои заслуги умаляются, в то время как ваши возрастают, ибо мы составляем единое целое во Христе; по закону о браке мы есть единое тело». Итак, видениям плотских утех, которые терзали Элоизу, как следовало из ее жалоб, Абеляр противопоставляет иную картину: картину добровольного мученичества, принятого ради блага двух супругов.