Страница 108 из 129
«Почему не в больнице? – с яростью спросил он. – Почему валяется здесь?» Тут пришла Гита, жена и мать, – растрепанная, тоже чахоточная, воспаленная, как всегда на грани истерики, – а с ней приплелась зловещая старая карга с холмов, нагруженная амулетами, зельями, талисманами. «Спроси у Кальтрони! – завизжала Гита. – Спроси у доктора! Он говорит – бесполезно! Какая больница! Зачем ему больница, если это бесполезно! И нечем за нее платить!» (Все это перед орущими детьми, при Микеле, который лежал в гамаке с мечтательной улыбкой, под кудахтанье Маддалены, деревенской чародейки о трех зубах и с синими варикозными венами, которая вилась вокруг, размахивая амулетом, как кадилом.) «Он все равно умрет! – вопила Гита. – Спроси у доктора! Доктор тебе скажет!» А через несколько дней Касс в самом деле пошел к доктору, взобрался по темной лестнице, провонявшей рыбой, в кабинет-гнездо, и там, среди сорочьей коллекции хлама, среди ржавых зондов, щипцов и расширителей, уволенных по старости еще при лорде Листере, надутый, суетный, уклончивый Кальтрони, лучившийся таким невежеством, что оно словно окружало его буроватым ореолом, дожевывая кусок волокнистого сыра, изрек свой приговор. «Perché? – сказал он и растопырил толстые прокуренные пальцы. – Non c'è speranza. E assolutamente inutile. [320]– И помолчал, наслаждаясь сказанным. – Это так называемый общий туберкулез. Ни малейшей надежды». И Касс, чувствуя, как кровь возмущенно бьется в виски (потребность что-то сделать стала похожа на панику – неистовое желание вырваться из себя, подняться над собой прожгло, как пламя, и пьяные грезы, и апатию, и самокопание, и самоедство), громко и нетерпеливо возразил: «Что значит «ни малейшей надежды»? Я не врач – и то знаю! Я читаю газеты. Теперь от этого есть лекарство!» Тогда Кальтрони, чей розовый рот источал глупость, как илистую воду, закрыл глаза за стеклами пенсне и нелепо важным жестом, словно мудрец или священник, соединил кончики пальцев: «Vero. [321]Кажется, есть лекарство. Что-то наподобие пенициллина. Не припомню название. – Он открыл глаза. – По-моему, американского производства. Но в Италии это большая редкость. Мне лично не доводилось его применять, а вот в Риме… – Он сделал паузу. – В любом случае этому крестьянину оно не поможет, – покровительственное словечко campagnuolo [322]он произнес деликатно, словно название микроба, – болезнь зашла слишком далеко, а кроме того, он не в состоянии заплатить…» Касс уже вскочил, шагнул к двери, бросил через плечо: «Che shifo! Merda! [323]Я бы тебе не доверил сделать аборт моей кошке!» И устыдился, еще не успев хлопнуть утлой дверью: весь грех доктора в том, что он родился на юге Италии и здесь – вялый и смирившийся с судьбой и даже в важности своей шарлатан – до конца дней будет прокалывать чирьи, смазывать вымя шелудивым коровам и прописывать бесполезные пилюли и примочки людям, которые платят ему – потому что больше нечем платить – козьим сыром.
А Микеле становилось все хуже: он не мог подняться из гамака, у него постоянно болела голова, он стал жаловаться на боль в ноге и его приступы кашля невозможно было видеть и слышать. По наущению Касса обворовывая кладовую Мейсона (однажды он с Розмари провел неделю на Капри, что позволило основательно пощипать его запасы), Франческа кормила Микеле, а также Гиту и детей, но аппетит у больного был плохой. Касс навешал его каждый день; они без конца разговаривали об Америке, стране утраченной отрады, золота. Ради Микеле он плел прихотливо расцвеченные небылицы. Однажды, подробно описывая Провиденс в Род-Айленде, о котором, по причинам ему одному известным, мечтал Микеле, Касс вдруг сам ощутил боль и тоску и, досадуя на унизительную ностальгию, удивляясь ей, оборвал себя на полуслове, а потом понял, что, сколько бы ни сводил он счеты с родиной, этойтяжелой обиды, этого зла он умирающему не причинит. Он посмотрел на Микеле, и непонятно почему его охватила нежность: Микеле уснул, глаза были закрыты. Касс подумал, что он мертв, и похолодел.
Вскоре после этого, в середине июня, произошел странный случай, воспринятый Кассом как доброе предзнаменование: в «Белла висте» поселился молодой врач из Омахи и его жена, очевидно, молодожены; он – приземистый, нервный, с рыжим ежиком и короткими рыжими усами, как две зубные щетки, подобранные в тон, она – долговязая и некрасивая, по типу серьезная спортсменка, с сухими мощными ногами бегуньи на средние дистанции. Начать с того, что чета явно была в смятении; прожили они совсем недолго, успели только два раза перекинуться в теннис на единственном пыльном корте «Белла висты», после чего (безусловно, это боязнь высоты, заметил расстроенный Ветергаз, тягостная фобия, вынуждавшая и более общительных туристов, чем эти двое, бежать с подоблачной скалы Самбуко) удрали в испарине – может быть, прямо домой, на равнины Небраски, – лихорадочно наняв частную машину до Неаполя и бросив впопыхах среди прочих вещей свои ракетки, набор гантелей, спринцовку и несколько книг. Одну из этих книг, «Справочник Мерка по диагностике и терапии» с подзаголовком «Руководство для врача-терапевта», Касс увидел на столе портье в вечер их отъезда, когда пришел просить Ветергаза об очередной отсрочке платежа, – увидел и сунул в карман, радуясь драгоценной находке. С этого справочника и началась его медицинская деятельность в Самбуко.
Заболевание развивается постепенно. В первые недели: усталость, потеря веса, недомогание, повышенная температура. Инфекция распространяется менее стремительно, чем при острой форме, очаги поражения в различных органах не так многочисленны. Однако проявления более разнообразны: поскольку пациент живет дольше, успевают развиться местные поражения. Лимфоденопатия выражена сильнее, спленомегалия наблюдается чаще, и как результат милиарного «обсеменения» нередко развивается прогрессирующий кавернозный процесс в легких. Часто наблюдаются симптомы и признаки туберкулеза мочеполовых органов, кожи, костей и суставов. Как правило, больные умирают в течение трех – шести месяцев, но некоторые живут много лет, причем местные поражения частично залечиваются».
Он запоминал такие отрывки, а этот – по крайней мере последняя строка – внушал ему и надежду, и отчаяние. Если верно, что некоторыеживут по многу лет, то вдруг и Микеле окажется среди этих спасенных? В библиотеке «Белла висты» между «Миддлмарчем» и «Ист Линном» [324]он обнаружил громадный, объеденный мышами словарь и нашел там «спленомегалию»; вечером понесся в Трамонти, осторожно прощупал у Микеле селезенку, выяснил, что она распухла, раздулась, как резиновая шина, и понял, что хотя бы диагноз Кальтрони верен. «При лечении острых и подострых форм существенный эффект дают стрептомицин и дигидрострептомицин. В тяжелых случаях острого милиарного туберкулеза дополнительно к специфическому лечению антибиотиками рекомендуется активная поддерживающая терапия. При тяжелом состоянии может потребоваться внутривенная гидротация и питание, введение витаминов. Положительно действует иногда переливание крови». Он подумал: «Едрена вошь, где я возьму для него кровь?» Ладно, этой задачей он займется, когда придет ее черед. А пока что насущным, неотложным делом были лекарства, и на рассвете следующего дня – забив себе голову чудовищными словами «саркоидоз», «гистоплазмоз», «кокцидиоидомикоз» и сгорая от желания лечить – он уже знал, как ему добраться до стрептомицина. Рано утром он предстал перед дверьми Мейсона, впервые опрятно одетый, как и подобало восходящему медицинскому светилу.
А Мейсон зажат. То есть в конце концов не зажал: в конце концов он уступил, томно облачился в свежий фланелевый костюм, поехал с Кассом в аптеку военного магазина и там через свои хитрые связи добыл тридцать кубиков стрептомицина – а также два шприца и десять ампул морфия, потому что Микеле мучили боли в ноге: это было включено в сделку. Именно сделку, соглашение – ни о какой благотворительности не было и речи, – и за одно это Касс никогда не простил бы Мейсона. Просьбу свою он изложил прямо и просто («Мейсон, понимаешь, это отец Франчески, он в ужасномсостоянии, ему нужно это новое чудодейственное лекарство, ты, наверно, можешь его добыть…» И так далее), в ответ на что Мейсон, олимпийски пожав плечами, произнес следующее: «Чепуха, Касс, не считай меня, пожалуйста, извергом всех времен и народов, но ты не хуже моего понимаешь, что, если каждый американец станет нянчиться со всеми больными, несчастными итальянцами, какие встретятся ему на пути, он разорится за неделю, будь у него хоть двадцать миллионов долларов». И, повернувшись под ярким утренним солнцем, шарнирный, стройный, щеголеватый в своей отутюженной фланели, налил две чашки кофе из блестящей электрической кофемолки-кофеварки. «Я сукин сын, знаю, – с иронией сказал он, – но посмотри же правде в глаза. Если мы признаем идею государства всеобщего благосостояния с его миллионными расходами на социальные нужды, на Восстановление Европы, или как там оно называется, то можно не сомневаться, что свой вклад мы уже внесли. Я говорю серьезно. Если сказать тебе, сколько подоходного налога я уплатил в прошлом году, ты назовешь меня вруном. Понимаешь, Кассий, им отвалил столько, что хватит на ведро антибиотиков». Все же сделка была заключена – после многочасовой беседы, в ходе которой Мейсон впервые изложил ему свои взгляды на значение эротики и даже показал пачку самых пряных литографий. «А что, кукленок, – сказал Мейсон, – вдруг это поможет тебе выбраться из творческого тупика». В утреннем похмелье проект показался Кассу заманчивым. После он об этом пожалел. Но сделка была заключена. За одну похабную картину, тщательно исполненную: деньги на оплату жилья, бренди, стрептомицин. В полдень они поехали в Неаполь. А поздно вечером, перед тем как приступить к выполнению своих обязательств по сделке и начать восковыми красками гнусную картину, он получил хотя бы то удовольствие, что увидел, как целый грамм с трудом добытого лекарства перешел из его шприца в тело Микеле. Не хватало только диплома.
320
Почему?… Никакой надежды. Совершенно бесполезно.
321
В самом деле.
322
Деревенскому.
323
Какая гадость! Дерьмо!
324
« Миддлмарч» – роман английской писательницы Джордж Элиот (1819–1880). «Ист Лини» – роман английской писательницы Эллен Вуд (1814–1887).