Страница 9 из 12
Я вернулась к Зосе. Она взглянула на меня, протерла глаза от удивления.
— Откуда это у тебя?
— От друга.
— Давай, ты не представляешь себе, как я голодна. Боже мой, белый хлеб, колбаса!
— Наконец-то ты призналась, что голодна.
Мы ели хлеб, вскрикивая от восторга. Внезапная мысль озарила меня.
— Подожди здесь.
И я побежала к берегу.
Баржа была на прежнем месте. Хильда разговаривала со штатским.
— Слушай, Хильда, — начала я, и все во мне дрожало, — разреши мне попросить их, чтобы они известили мою семью, где я. Я напишу записку.
Мужчина с баржи протянул мне записную книжку и карандаш.
— Быстрее пиши.
«Мы с Зосей в Освенциме, мой номер 55 908, пришлите поскорее посылку, остальное расскажет этот человек».
Хильда оглядывалась, не идет ли кто-нибудь.
— Постарайтесь сами зайти по этому адресу в Варшаве, скажите, что мы долго не выдержим тут, пусть пришлют посылки или договорятся с вами, а вы нас в этой барже довезете до Кракова.
— Хорошо, письмо передадим и обо всем расскажем, не падайте духом.
Зося напряженно ждала меня.
— Ну, Зося, наконец какой-то луч надежды. Я написала домой. Если наши что-нибудь придумают и мы будем ходить сюда на работу, то недели через две сможем этой баржей поехать домой.
— Все это слишком прекрасно и вряд ли осуществится.
— Посылку уж, во всяком случае, получим.
— Это возможно.
Я лежала в густом ракитнике взволнованная впечатлениями. Было, вероятно, около часу. Солнце сильно пригревало. Я закрыла глаза. Мне казалось, что я нахожусь на берегу моря, вместо ужасного полосатого халата, на мне купальный костюм, на голове — вместо ежика длинные волосы. Как сквозь сон я услышала шелест раздвигаемых кустов. Я не шевельнулась, не открыла глаз.
— Женщина? — услышала я мужской голос. Вопрос был задан по-польски.
— Когда-то была женщина, — неохотно ответила я.
Стоящий в кустах громко и весело рассмеялся.
Я приоткрыла один глаз. Что еще там? Наверное, все это мне только кажется. Все, что здесь со мной происходит, нереально.
— Тебе разве не любопытно, как я выгляжу? — услыхала я ближе, совсем над головой.
— Если бы вы посмотрели на меня вблизи, наверно, вам стало бы очень грустно.
Я говорила это медленно, как бы себе самой, не открывая глаз уже из упрямства.
— Я вижу, вы «интеллигентка». Разрешите представиться?
— Не надо.
— Меня зовут Анджей, а вас?
— Разве это не все равно?
— Прикройте голову.
— Я не вижу, где платок.
Он нашел платок и набросил его мне на голову. «Если бы хоть чуть отросли волосы», — огорчилась я и вспомнила, что при ярком свете дня видно, какая я грязная. Я отвернулась, спрятала лицо. Странный незнакомец обхватил мою голову и повернул к себе. Я не открывала глаз.
— Прошу вас не дотрагиваться до меня, уходите. Разве вы не знаете, что нам нельзя разговаривать с мужчинами?
Он опять стал смеяться. Вдруг произошло что-то неожиданное. Он наклонился и поцеловал меня в губы. У меня потемнело в глазах. Я вскочила.
— Вы с ума сошли, месяц у меня не мыто лицо, зубы. Вы что, слепой, как можно меня целовать, у вас нет ни капли эстетического чувства.
Он смотрел на меня очень серьезно и очень грустно. Мне хотелось плакать.
— Зачем вы сюда пришли? Мне было так хорошо, я совсем уже забыла, что может быть иначе, что можно…
— Я тоже все забыл, — проговорил он медленно, — впервые за три года я так близко вижу женщину. Прошу вас, поймите меня.
Я взглянула на него. Голос его странно дрожал. В глазах были слезы.,
— Я ведь молодой, знаешь ли ты, что это значит три года в лагере, эта проклятая беспомощность! Я не хотел тебя обидеть.
— Знаю и совсем не сержусь, только удивилась. Я здесь всего лишь месяц, но мне кажется, что прошла вечность, что никогда ничего другого не было.
— Не огорчайся, волосы отрастут, наденешь когда-нибудь красивое платье, вымоешься и снова станешь сама собой. А тогда ты меня поцелуешь? — добавил он, немного подумав.
— Может быть, — улыбнулась я.
— Дай мне руку в знак того, что не сердишься. Ты очень мила, несмотря на то, что такая грязная.
Я настороженно подала ему руку. Он снова хотел притянуть меня к себе.
Вдруг раздался свисток, послышались крики:
— Убежала, убежала, ищите!
Появилась Ганка. Окинула нас удивленным взглядом. Анджей поклонился.
— Мы приехали сюда за ракитником. Из мужского. Что случилось?
— Убежала, кажется, одна из наших.
— Кто же это?
— Какая-то пожилая женщина, не припомню ее.
— Наверное, спит где-нибудь в кустах.
Ганка пошла искать.
— Ты голодна? — спросил меня Анджей.
— Нет.
— Сегодня у меня нет хлеба, завтра тебе принесу, вы, вероятно, опять будете здесь.
— Не знаю, мы сегодня случайно здесь, в этой команде, замещаем других, а так — мы в карантине. Если же та действительно убежала, то, наверно, и не придем сюда больше.
— Попробуем ее поискать.
Я искала в кустах, звала, но все безрезультатно. Я не помнила, как выглядела та, что убежала.
Анджей снова подошел ко мне.
— Я не знаю твоего имени. Как мне тебя найти?
— Кристя.
— Красивое имя. Завтра приду сюда и принесу тебе хлеба. Раз ты в карантине, ты не можешь не быть голодной. Ну, выше голову, Кристя, будь здорова. Приходи непременно.
Он еще раз обернулся, уходя.
Какой чудак! Уславливается о встрече, будто в Варшаве. Будто это от нас зависит.
Хорошо бы быть в этой команде постоянно и приходить сюда за ракитником. Необходимо держать связь с баржей. Мы оказались в исключительных условиях, у нас возможности, о каких во всем лагере и мечтать нельзя. И вот тебе — этот побег…
Я отыскала Хильду. Она была в отчаянии. Часовой сказал мне:
— Вот видите, какие вы, оказали вам доверие, а теперь что будет? Меня в бункер или сразу на фронт. Хильду в штрафкоманду, если не хуже.
Конечно, они чувствуют себя виноватыми, они ведь не следили за нами. Мозг мой работал, как во время допроса. Женщина эта, конечно, сбежала, что же придумать, чтобы можно было и дальше приходить сюда?
Приближался час апеля. Нам уже давно следовало тронуться в путь. В лагере уже, наверное, выстроились. Хильда плакала, ей было страшно. Больше всего она боялась оберки.
Я глядела на реку и напряженно думала, — утром Хильда говорила, что перед уходом она позволит нам выкупаться, теперь все пропало. Что делать? Вдруг меня осенила спасительная мысль.
— Хильда, идея!
— Ну? — спросила она, плача.
— Мы скажем, что она утопилась.
— Как это так?
— Скажем, что в четыре часа нас пересчитали, все были налицо, потом одна спросила, нельзя ли вымыть в реке ноги. Пошла к мосту и утонула. Я скажу, что с утра она все твердила о самоубийстве, что была не совсем нормальная.
Хильда перестала плакать и внимательно слушала. Часовой поддержал меня.
— Неплохая мысль. Во всяком случае, это лучше, чем недосмотр. А ваши подруги будут знать, как им себя вести?
— Они только скажут, что в четыре нас пересчитали и было нас двадцать, больше они ничего не знают. Я это устрою.
Хильда, притихшая, только кивнула молча головой.
Я пошла к подругам.
— Ну что? — крикнули все в один голос.
— В четыре нас пересчитали. Если кто-нибудь спросит — нас было двадцать, больше вы ничего не знаете. Скажете так?
— Конечно.
— Помните, что в Освенциме каждая будет допрошена. От показаний зависит судьба остальных.
Мы отправились в лагерь. Час апеля уже прошел. Хильда держала меня за руку. Она шла, опустив голову, ей было страшно.
По дороге нас остановил мотоцикл. Перед нами стояла ауфзеерка Хазе.
— Ну, что случилось, почему опоздали к апелю? — спросила она насмешливо и грозно.
— Одной не хватает, — доложила Хильда.
— Такая маленькая команда, и побег. Хорошо же вы следите!
— Это не побег, она покончила самоубийством.