Страница 69 из 87
Но…
Помнится, читал я как-то про Ваньку Каина, который тоже был из бывших, но сколько потом преступников удалось изловить с его помощью! А во Франции тоже человек из бывших, вроде бы Видок, если я только не ошибаюсь, вообще стал основателем полиции.
К тому же я и не предлагал Игнашке заниматься поиском преступников вообще, прекрасно понимая, что он и сам на это никогда не пойдет, да и бывшие сотоварищи непременно пожелают отомстить своему коллеге.
Но зато я знал, что самому Игнатию претит и кровь, и убийства, и все прочее, связанное с ними, поскольку он по натуре не грабитель, а так – мошенник, которому по душе тонкая работа. Да и «сурьезный народец», который водил с Незванычем дружбу, тоже трудился чисто, без насилия.
Вообще-то надо было видеть Игнашку, который, услыхав эдакое, так и застыл с выпученными глазами, тараща их на меня и гадая, то ли он ослышался, то ли его собеседник сошел с ума. Он даже поковырял пальцем в ухе.
Ну да, ну да…
То ли воздух нынче пьян,
То ли в ухе приключился
У меня какой изъян?..
[71]
Пока Князь обалдело хлопал глазами, не в силах вымолвить ни слова, я, воспользовавшись этим замешательством, торопливо пояснил, в каком качестве он мне нужен.
Согласно моим словам, получалось, что Игнатий хоть и отойдет раз и навсегда от воровских дел, но при этом сумеет… помочь своим бывшим сотоварищам по ночным трудам и особенно тем из них, кто попадется.
Во-первых, он сможет улучшить содержание преступников в остроге. Я всегда считал себя сторонником самых жестких мер – вор должен сидеть в тюрьме, – но ведь сидеть, а не подыхать в ней, то есть самый минимум преступник получить должен.
Во-вторых, попадая в острог, человек понятия не имел, когда закончится его отсидка, – сроки тут не устанавливались, а неизвестность сама по себе штука гадкая. Значит, надо определить, кому сколько намотать, но не только это, а и позаботиться, чтоб людишки не тунеядствовали.
Куча крепких здоровых мужиков, зачастую весьма изобретательных, правда, не в том направлении, которое нужно, день-деньской бездельничают, и так месяц за месяцем, год за годом – не жирно ли? Народу в стране не так густо, чтобы столь наплевательски относиться к людским резервам.
Словом, если коротко, то следовало переделать остроги в колонии, где преступники должны отработать и стоимость своего куска хлеба, и своей охраны. К тому же, и это в-третьих, Игнашка и тут может поспособствовать «сурьезному народцу», дав им возможность потрудиться там, где требуется определенное мастерство.
Более того, ведь лишние деньги, если человек заработает куда больше положенного на оплату питания и охраны, будут выданы ему к концу срока, так что при наличии желания начать новую добропорядочную жизнь капитал на первое время есть.
Никто не спорит, мужик запросто может вновь взяться за старое, но вдруг уже освоенная им профессия и спокойная вольная жизнь так придутся ему по душе, что он решит завязать вовсе?
Так вот все эти льготы и послабления, включая досрочное освобождение за ударный труд, будут связаны именно с именем Игнашки.
Да лишь за одно это народец не только простит ему переход во враждебный лагерь, но и станет в ноги кланяться, благодаря его за внимание и заботу.
К тому же на первых порах работать ему придется в Костроме и близлежащих городах, где о его темном прошлом не знает ни одна собака. А к тому времени, когда придется переехать в Москву, о нем пойдет уже такая добрая слава, причем без всяких кавычек, что «сурьезный народец» будет наслышан о его деятельности на новой ниве и тоже не решится дергаться.
– Наговорил ты уж больно много всего, – растерялся Игнашка. – Неужто и впрямь на деле…
– А когда мое слово расходилось с делом, припомни-ка? – перебил я его.
Он послушно наморщил лоб, припоминая, но после тщетных усилий развел руками.
– И впрямь не упомню. Твоя взяла.
– Наша, – внушительно поправил я его. – Наша взяла. И ловить «сурьезный народец» тебе ни к чему, ты станешь заведовать только сыском убийц да грабителей из числа тех, для кого людская кровь как водица.
– Сыском… – растерянно протянул Князь. – Справлюсь ли?.. – И вновь вопросительный взгляд на меня.
Очень хорошо. Если он в принципе не возражает против назначения, то детали – ерунда.
– Справишься, – твердо заверил я его. – К тому же мне кажется, тебе в этом должен помочь и твой «сурьезный народец». Помнится, ты сам рассказывал, что и он, случается, страдает от шатучих татей. – И заботливо осведомился, напоминая: – Иголка-то, о котором ты как-то мне рассказывал, выздоровел, после того как его по темечку шарахнули?
Намек Игнатий уловил. Правда, сразу все равно согласия не дал, попросив три дня на раздумье, но я был уверен, что он никуда не денется, и угадал – Князь дал «добро».
А пока Незваныч думал и гадал, я озадачил Еловика, таинственно сообщив ему:
– Будешь ты у меня отныне, парень, Еловик-кадровик.
Дело в том, что общительный паренек имел немало знакомых не только среди своих ближайших коллег – подьячих из Разрядного, но и в других приказах тоже, а посему ему и карты, то бишь кадры в руки – пусть займется подбором будущих чиновников Костромы.
Предупрежденный, что, по сути, он как бы выступает поручителем за каждого, Яхонтов подошел к делу со всем своим прилежанием и ответственностью, составив мне список на двадцать семь человек, причем не забыв и про ветеранов.
С ними получилось хуже всего. Дьяки слишком прикипели к Москве, так что карьерный рост их не прельщал, да и шаткость положения изрядно смущала – все-таки не при царе, а не пойми при ком, не бывало раньше на Руси престолоблюстителей.
Словом, из семерых отказались пятеро. Из прочих после собеседования я сам отмел еще четверых. Но и две трети из намеченных – изрядное количество, тем более что особо раздувать штат ни к чему.
А ведь был еще ремесленный люд, о котором тоже забывать не стоило.
Тут я начал с главных – со строителей. Им я сулил в первую очередь интересные заказы, справедливо полагая, что настоящих мастеров своего дела соблазнить можно как раз перспективами в творчестве.
Первым, к кому я пришел, был Федор Конь. К главному градостроителю страны мы явились с Годуновым вдвоем – редкий случай, когда я решил задействовать авторитет царевича, который к тому времени за счет одних только судебных заседаний рос как на дрожжах.
– Бог любит троицу, – заметил мастеру мой ученик. – Батюшке моему ты уже подсобил, Москву в каменную рубашку обрядил. Над Смоленском тоже изрядно потрудился. Теперь бы сыну его порадел насчет Костромы…
Конь хоть и был в годах, но упирался недолго, да и то скорее из приличия – положено на Руси сдаваться не сразу, а после уговоров, и не только дал согласие, но и пообещал переговорить со своими бывшими выучениками, которых наше предложение тоже должно заинтересовать.
Не оставил я своим вниманием и прочие профессии. Понятно, что ни к чему тащить за собой пирожников, гончаров, столяров и плотников – эти сыщутся и на новом месте. Да и нельзя игнорировать местных. А то, что они чуть ниже классом, ничего страшного.
Зато я распорядился обойти всех кузнецов и через них разыскать мне хороших рудознатцев, которые поставляют им сырье. Нашлось таковых немного – сезон в разгаре, но пятерых я завербовал. На первых порах хватит, а дальше разберутся мои бродячие спецназовцы и к зиме сыщут мне еще.
Затем пришла очередь Андрея Чохова и литейщиков.
Правда, сам патриарх пушечного литья поехать отказался, сославшись на здоровье – шесть десятков прожитых лет давали о себе знать, но зато порекомендовал своих учеников. Побеседовав с ними, мне удалось уговорить сразу троих: Проню Федорова, Кондратия Михайлова и Григория Наумова, а после литейщиков пришел черед и…
Да что рассказывать – пришлось и побегать, и попотеть. В горле пересыхало от бесконечной говорильни, но я, хрипя и надсадно кашляя, продолжал уговаривать, улещать и соблазнять радужными перспективами.