Страница 14 из 60
— Должен? — всплеснул руками портье. — Надо же такое придумать: Бык ему должен. У тебя, Ленька, совсем крышу сдувает.
Но пострадавший за неведомую Таню, кажется, отличался особым упрямством:
— Мне сказали, что последним ее в живых видел Герка-Вирус. Он Таню в машину усаживал. А без Быка Вирус шагу не ступит, это каждый знает…
— В живых? Так ты считаешь, что Таня умерла?
— Иначе она давно бы объявилась, написала…
— Написала. Жених выискался! Да она тебя и видеть не хотела.
— Ты не знаешь! — выкрикнул несчастный Ленька и неожиданно заплакал.
Отчего я решила, что он пьяница? Он и выпил-то немного. Скорее всего для храбрости. Я подошла к нему и спросила:
— Как вы себя чувствуете? Я ничем не могу вам помочь? Извините, что не пустила вас за свой столик. Я в ваш город только приехала и захотела только спокойно поужинать…
Он еще раз всхлипнул, а потом улыбнулся и сказал:
— Спасибо.
Теперь, при ближайшем рассмотрении, я поняла, что мужчина очень молод. Не больше двадцати лет и так невероятно худ — я не удивилась бы, узнав, что он еще и болен. В этом свете удар Германа выглядел особенно подлым.
— За что же спасибо?
— За сочувствие. А помочь вы мне не сможете. Он тяжело поднялся и медленно побрел к выходу. Портье сочувственно взглянул ему вслед и пояснил для меня:
— У него полгода назад любимая девушка пропала. Исчезла, как в воду канула. А до этого ее видели в компании с бандитами. Девочка-то была конфетка.
— Была? Значит, вы все-таки думаете, что ее нет в живых?
Он понизил голос:
— Леня прав, живая давно бы объявилась. Она-то у матери одна. Если бы просто куда уехала, уж родительнице пару строк бы черкнула. Может, лежит где-нибудь на дне с камнем на шее…
Опять в реке? У них тут что, всех неугодных особ женского пола в воду бросают, как Стенька Разин княжну? Я поежилась. Чего вдруг меня потянуло сочувствовать этому жалкому Лене? Что мне какая-то Таня, которую я никогда не видела? Мне-то здесь, что называется, день продержаться да ночь простоять. А потом я уеду и больше об этом несчастном Костромино и не вспомню!
Оказывается, никогда не следует зарекаться.
Глава шестая
Наследство за один день оформить не удалось. Вроде и своя фирма есть, а за два года работы я так и не научилась общаться с чиновниками. Вернее, с чиновницами.
Все-таки средь бюрократического сословия они составляют изрядный пласт какой-то изощренной стервозности. Наверное, потому переговоры с женщинами обычно вела Ольга — тут борьба шла на равных, а переговоры с мужчинами, где надо было демонстрировать слабость, деликатность, душевность, — я.
В нотариальной конторе поселка Костромино сидели одни женщины. Жить они явно не торопились. Даже намеки на мою благодарность успеха не принесли. Мне категорически заявили:
— Приходите завтра.
Еще одна ночь в гостинице? Но на часах было всего одиннадцать часов дня, потому я решила поехать на кладбище, зайти на могилу к тете Липе, а потом и посмотреть завещанный мне дом.
Таким образом распланировав ближайшие пару часов, я успокоилась. Первоначально возникшее у меня чувство полной неприкаянности действовало на нервы. Я уже давно не знала, что такое нечего делать, и перспектива чуть ли не сутки слоняться по маленькому незнакомому поселку меня откровенно нервировала.
— Как пройти на кладбище? — спросила я у какой-то женщины.
Она охотно остановилась, поставила у ног сумки и махнула рукой в одну из улиц:
— Идите по ней прямо-прямо, до конца, там увидите. И взглянула на меня в надежде, что я поясню, для чего мне, неместной, нужно кладбище.
— У меня здесь тетя похоронена, — объяснила я.
Женщина оживилась:
— А кто, если не секрет?
— Олимпиада Киреева.
— Вы, случайно, не в милиции работаете? — вдруг спросила она меня.
— А что, без милицейского удостоверения меня не пропустят?
— Та не, всех пропускают, просто я подумала… — Она не договорила, что именно подумала. Подхватила сумки и пошла, буркнув через плечо: — Будьте здоровы!
Как я поняла, тетю Олимпиаду она если и не знала, то о ней слышала. Но при чем здесь милиция? И что могло бы интересовать милицию в этом сонном поселке?
Я вернулась к машине — чего идти пешком до конца улицы, когда можно подъехать?
Улица кончилась за пятнадцать секунд. Я выехала на грунтовую дорогу и по другую ее сторону увидела невысокую ограду кладбища. Отчего-то могилку тетки я представила в виде такого же, как и большинство других, скромного деревянного крестика с жестяной табличкой. Мама объяснила мне, как ее найти. От основной дороги направо и приблизительно метров пятьдесят пройти пешком, а с левой стороны…
Я прошла эти пятьдесят метров и невольно остановилась у памятника из черного мрамора в виде скорбной женской фигуры, одетой явно не по-русски. Я еще подумала: «Надо же, какую-то иностранку похоронили!»
Велико же было мое удивление, когда я подошла поближе и прочла на табличке, что это могила именно моей тетки, Олимпиады Киреевой, скончавшейся в возрасте, который для женщины вовсе не считается старостью. В возрасте «ягодки».
Я понимаю, разные приколы бывают, но чтобы устраивать их в таком месте… И надпись вообще странная: «Спи, любимая, я иду к тебе!»
А уж ухожена была могила — ни в какое сравнение не шла с могилой бабушки, за которой ухаживали мы с мамой. Какая-то экзотическая декоративная травка, цветы в мраморной же вазе, и ни соринки…
Я даже растерялась от того, что представляла себе могилу тетки совсем по-другому. Чуть ли не заброшенной. И уже заранее мучилась совестью от того, что и в дальнейшем некому будет за ней ухаживать.
Теперь у меня появилось предчувствие, что представляла я себе не так и все остальное. Весь этот поселок, людей, в нем живущих, и вообще всю провинциальную жизнь.
Цветы, купленные у старушки на входе на кладбище, показались мне не подходящими к этому великолепию. Но я оставила их у надгробия, постояла, вспоминая живую веселую тетку, и прошептала:
— Спи спокойно, тетя Липа, мы всегда будем тебя помнить…
И пошла к выходу, все еще удивляясь про себя: надо же, любимая! Почему тетка ни разу не обмолвилась нам с мамой о том, что у нее здесь есть кто-то, кто может вот так шикарно обставить ее смерть. То есть тогда речь шла о ее жизни, конечно. Скрывала? Любила какого-то криминального авторитета?
Скорее всего я просто об этом не знала. О чем-то же тетя Липа шепталась с моей мамой, и обе замолкали, когда я невзначай нарушала их уединение. Считали меня маленькой для такой вот женской откровенности?
Я в задумчивости добрела до своей машины и села в нее, совершенно забыв поинтересоваться у кого-нибудь, где находится улица Парижской коммуны.
Но мне и не пришлось ни у кого спрашивать — она сразу нашлась. Я просто отъехала от кладбища и поехала по дороге, посматривая на таблички с названиями улиц. Парижской коммуны была третьей.
Сама я легко отыскала и нужный двор — номера на этой улице висели огромные на каждой калитке. Наверное, так требовал от жителей частного сектора главный чиновник поселка.
И опять меня ждало потрясение. Я приготовилась увидеть что угодно, но только не такой дом! Он всегда представлялся мне приземистым, мрачным, чуть ли не вросшим в землю, с маленькими оконцами.
А дом оказался веселым двухэтажным теремком с кокетливой мансардой, окрашенный в цвета ранней осени — зелено-желто-багряные. В таком доме хорошо жить многодетной семьей. Стоило лишь слегка напрячь воображение, как можно было представить себе детей, сбегавших с высокого крыльца на бетонные плиты дорожки.
Если учесть, что дом построили еще в начале прошлого века и он тоже перешел тете Липе по наследству, в нашем роду имелось немало оригиналов, которые даже дома строили и красили не так, как другие.
Калитка тоже была под стать дому, какая-то несерьезная — из узкого деревянного штакетника и закрывалась не на щеколду, а на тонкое металлическое кольцо, просто наброшенное на опорный столбик.