Страница 10 из 23
Вскоре после неудачи с обществом распространения книг Бронштейн попытался попробовать свои силы в политической журналистике. Узнав о том, что народнический журнал «Наше слово», выходивший в Петербурге, перешел в руки марксистов, он написал в редакцию журнала «Вестник Европы» страстное письмо с протестом против «козней» оторванных от простых людей интеллигентов [82] . Для легально выходившего в Одессе журнала либеральных народников «Южное обозрение» он написал резкую статью, направленную против тогдашнего авторитета марксиста П.Б. Струве [83] . Статью он назвал нагло – «Рептилии на страницах санкт-петербургского журнала» [84] . Отправил этот материал он по почте, но через неделю поехал за ответом сам: «Редактор через большие очки с симпатией глядел на автора, у которого вздымалась огромная копна волос на голове при отсутствии хотя бы намека растительности на лице. Статья не увидела света. Никто от этого не потерял, меньше всего я сам» [85] , – вспоминал Троцкий.
Можно, разумеется, усомниться, что это последовавшее через много лет признание соответствовало настроениям юного автора в тот момент, когда ему отказали. Статья вызвала сочувственный отклик редакции, но отказ в публикации был вызван именно молодостью и предполагаемой неопытностью автора. В редакции сочли, что статья вызовет возражения марксистов, а у Бронштейна не будет достаточных аргументов, чтобы вступить в полемику [86] .
За этой инициативой, однако, следовали другие. Льву удалось добиться, что на годовом собрании читателей Николаевской публичной библиотеки была восстановлена 5-рублевая плата за пользование абонементом вместо введенной незадолго до этого 6-рублевой и избрано более либеральное правление. Своей речью на собрании постоянных читателей библиотеки Лев убедил их отказаться от подписки на журнал «Новое слово», так как тот сменил свою народническую ориентацию на марксистскую. Другие же юношеские «акции», в том числе и такая амбициозная, как попытка создать «университет» на началах взаимообучения, сразу же провалились [87] . Однако «действительная индивидуальность Бронштейна», по воспоминаниям Зива, была «не в познании и не в чувстве, а в воле. Бронштейн как индивидуалист весь в активности. Активно проявлять своюволю, возвышаться над всеми, быть всюду и всегда первым – это всегда составляло основную сущность личности Бронштейна; остальные стороны его психики были только служебными надстройками и пристройками» [88] . Льву казалось тогда, что он прочно стал на позиции революционного народничества. Этому способствовали встречи с возвратившимися из ссылки второстепенными народническими деятелями, которые проживали в Николаеве под надзором полиции. Скорее всего, не они сами, а те люди, о которых они рассказывали, те сказочные для юноши деятели народнического движения – Андрей Желябов, Софья Перовская, Вера Фигнер – становились подлинными его героями.
3. Рабочая организация в Николаеве
Конец XIX в. знаменовался интенсивным индустриальным развитием России, строительным бумом, возникновением рабочих организаций, которые, отдавая дань народническим воззрениям, в то же время постепенно увлекались марксизмом в различных его интерпретациях. Новые рабочие союзы стремились найти некую путеводную нить для деятельности в перспективе, но реально обращали основное внимание на стремление улучшить условия труда и быта. В 1896 г. в Петербурге произошла крупная забастовка ткачей. Слухи о ней достигли Николаева, о ней узнали и в саду Швиговского, о ней спорили тамошние «народники» и «марксисты». Вряд ли в Николаеве знали о создании в 1895 г. в Петербурге Ю.О. Мартовым [89] и В.И. Ульяновым Союза борьбы за освобождение рабочего класса, но о других рабочих союзах, возникавших, в частности, на юге России, вести доходили.
Однажды в сад заглянула родная сестра братьев Соколовских Александра. Возможно, этот визит был вызван любопытством: братья немало рассказывали ей о Льве Бронштейне, отзываясь о нем как о человеке, который сможет ей объяснить все на свете в силу своей несгибаемой логики. «Никто его не собьет!» – твердили братья, буквально влюбленные во Льва, тем более что вместе с Григорием Соколовским Лев в это время задумал написать драму, в центре которой должен был стоять конфликт между народниками и марксистами (работа была начата, но не завершена, а черновики пьесы пропали после ареста авторов). Под впечатлением рассказов Саша ожидала увидеть кого-то, напоминающего бородатого профессора, а встретила элегантно одетого юношу с аккуратными, коротко подстриженными, но все же непослушными черными волосами, орлиным носом и яркими голубыми глазами.
При виде старшей по возрасту (Александра была почти семью годами старше Льва, она родилась в 1872 г.), уверенной в себе и в то же время нежной, стройной и очаровательной девушки молодой человек внутренне дрогнул, однако не стушевался. Они обменялись нелицеприятными репликами. «Вы полагаете, что вы марксистка? – спросил Бронштейн. – Я не могу представить себе, как юная девушка, полная жизни, может придерживаться этого сухого, узкого, непрактичного взгляда». Александра, однако, в долгу не осталась: «А я не могу представить себе, как человек, который полагает, что он логичен, может соглашаться с этой массой неопределенных идеалистических эмоций» [90] .
Семья Соколовских сравнительно незадолго до рассматриваемых событий перебралась в Николаев из города Верхнеднепровска Екатеринославской губернии. Саша была старшей дочерью в семье, у нее было три брата и две сестры. Все они в разное время стали революционерами. Несколько лет Александра училась в Одессе, где в повивальной школе при Павловском родильном приюте приобрела профессию акушерки. В портовом городе она встретилась с молодыми людьми, которые то ли в это время, то ли ранее были студентами в Женеве, где познакомились с членами основанной там в 1883 г. первой русской марксистской организации Г.В. Плехановым [91] и В.И. Засулич [92] . Знакомые убедили Сашу в том, что марксистское учение – это единственно правильная социальная теория, дающая научные ответы на все возможные вопросы общественного развития, что народничество препятствует социальному прогрессу России. В результате Саша оказалась принципиальным идеологическим противником Льва, причем таким противником, которого одолеть было значительно тяжелее, чем, допустим, Зива.
Саша была девушкой начитанной, целеустремленной, серьезной. Это вполне устраивало Льва. Но, к огромному его сожалению, она разделяла марксистские взгляды, которые, по его тогдашнему мнению, были черствыми, далекими от реальной жизни. По всей видимости, у Бронштейна возникло и чувство ревности, скорее всего небезосновательное, к тем одесским знакомым, с которыми в течение нескольких лет встречалась не только по вечерам, но, скорее всего, и в постели юная акушерка. Между Львом и Александрой, которая смотрела на него сверху вниз и из-за разницы в возрасте, и из-за политических расхождений, начались непрерывные и бурные столкновения. При этом Александра стала бывать у Льва Бронштейна довольно часто, но во время каждой встречи они стремились как можно больнее уязвить друг друга.
Однажды Саша предложила Льву прочитать книгу хорошо известного русского марксиста Плеханова. Лев раскрыл книгу и увидел острую атаку автора на одного из почитаемых теоретиков народничества. Плехановский труд был тут же презрительно брошен на пол. В ответ Лев решил устроить розыгрыш. Когда в избушке Швиговского устроили встречу Нового, 1897 года, была приглашена и Саша, которой один из братьев сообщил новость: «Бронштейн стал марксистом!» Когда же наступил Новый год, Лев поднялся с тостом: «Проклянем всех марксистов, всех тех, кто хочет внести сухость и тяжесть во все жизненные отношения!» Потрясенная Александра, заплакав, выбежала из комнаты со словами: «Я не желаю иметь с ним ничего общего!» [93]
Взгляды Бронштейна и его товарищей в целом оставались крайне неопределенными: «В маленькой квартире Швиговского… читались зимой вслух «Русские ведомости»… велись радикальные беседы и горячие дискуссии по поводу марксизма, народничества, субъективизма и пр. материй, о которых я в те времена имел крайне смутное представление, преимущественно из вторых рук» [94] . В 1896 и начале 1897 г. он все еще считал себя противником Маркса, которого, правда, знал только в изложении Н.К. Михайловского [95] . Из воспоминаний Троцкого невозможно установить, когда именно и как произошло принципиальное изменение в его жизни: переход от народничества к марксизму. В мемуарах фиксируется внимание не на идеологической переориентации, а на создании рабочей организации. По всей видимости, одно происходило параллельно с другим, причем какое-то время Бронштейн все еще полагал, что можно создать рабочую организацию, не будучи социал-демократом; затем, что можно быть социал-демократом, не будучи марксистом [96] , но вскоре, видимо к весне 1897 г., пришел к выводу, что скучные, как ему ранее представлялось, марксистские схемы отражают реалии общественного развития, что именно они являются ключом к коренной перестройке общества. По мнению Истмена, даже в то время, когда Бронштейн причислял себя к народникам, защищал «индивидуализм», образ «критической личности», «божественное право» крестьянина не только на землю, но и на руководство русской революцией, он не брал на себя труд пойти к этим самым крестьянам, разделить с ними труд и участь, а общался в основном с интеллигентами и в меньшей степени с промышленными рабочими. «Его практическая интуиция шла впереди его интеллектуальной философии. Он был народником в теории и моральных эмоциях, которыми были проникнуты его речи, но в целом он был человеком действия и уже фактически находился там, где были расположены основные силы» общественного развития [97] .