Страница 5 из 8
Бухарина в сотый раз разрыдалась, я перевела взгляд на экран телевизора. Шла программа борьбы за общественную нравственность. Все кампании, организованные телевидением, смахивают на буйное помешательство. Все участники буйного помешательства смахивают на буйнопомешанных. Я смотрела на белобрысую тетку среднего возраста. Причем «среднего возраста» – это еще мягко сказано. На ее лице было написано:
«Я верна своему мужу. И буду верна ему по гроб жизни, чтоб он провалился!»
В смысле муж, а не гроб. Для гроба тетка была чересчур энергична, для мужа сил у нее уже не осталось. Тетка была из серии тех людей, которых «выдвинули, а задвинуть никак не могут». Мне захотелось пожелать ее мужу царствия небесного еще при его жизни.
– Я похожа на эту тетку, как однояйцовый близнец с разницей в двадцать лет, – хлюпая носом, сказала Бухарина. – Двадцать лет в нашей жизни ничего не решают. И у нее, и у меня уже все позади. Можно со спокойной душой бороться за чужую нравственность.
– Да? – удивилась я.
– Да, – подтвердила Бухарина. – Я всегда была высоконравственной. В школе и в институте с мальчиками только за ручку. На последних курсах все девицы сошли с ума. Они выходили замуж одна за другой. Я могла бы остаться старой девой, если бы на горизонте не замаячил Троцкий. Я вышла за него замуж, чтобы не отстать от других.
– Я-то не вышла, чтобы не отстать от других, – не согласилась я. – Я выждала и вышла по любви.
– Ты – тормоз, – вредно сказала Бухарина.
– А ты – чайник! – разозлилась я. – Кто садится за руль, не зная правил движения? Чайники! Поняла?
– Да. Я – чайник! – снова зарыдала Бухарина. – Я ни разу не изменяла мужу. Мне было некогда. Работа, дом, работа. Муж, дочь, сын, муж. Как белка в колесе. Колесе с тремя ступеньками под названием киндер, кюхе, кирхе. Потом снова киндер, кюхе, кирхе! И так до гробовой доски. И что в итоге? А в итоге то, что Савельева меняет не только имидж, но и любовников. Она живет бурной, безнравственной жизнью. Но она живет! В отличие от меня и занудных поборников нравственности. Как я их ненавижу!
Я перевела взгляд на поборников нравственности. Они начали кампанию в неудачное время. Их благие намерения разбились о личную жизнь бывшей жены Троцкого.
– У Троцкого круглые глаза, – злобно сказала Бухарина. – По циркулю!
– Сделай их квадратными, – посоветовала я.
– Поздно! – зарыдала она.
Сочетание личной жизни Бухариной и программы борьбы за нравственность привело меня к важному умозаключению. Иногда полезно отстать от других, чтобы финишировать первым.
Хлопнула входная дверь – значит, домой явилось мое чадо. Странно, что так рано. Обычно его не дождешься. Гуляет до ночи, приходит позже отца. Мой сын взрослеет, у него даже глаза стали умными. Точнее, почти умными.
– Миша! – я побежала в его комнату. – Будешь обедать?
– Ма, – басом сказал сын. – Сделай вид, что тебя нет. Ко мне сейчас придет Маша.
– Какая Маша? – Мой голос сел.
– Одноклассница, – пробурчал он, перебирая свое барахло.
– А как же Лиза?
– При чем здесь Лиза? – Мишка оторвался от своих тряпок и выпучил на меня глаза. – Она малявка. В куклы играет. Типа, возьми совок, поиграй в песочнице. Поняла?
– Поняла, – разозлилась я. – Барахольщик!
– Че? – не обиделся Мишка, надевая на себя блескучую шелковую рубаху за сто пятьдесят баксов. – Нормально?
– Так себе, – вредно ответила я.
– А эта? – Он ткнул пальцем в рубашку за двести баксов с флоральной аппликацией на манжетах. Какого черта я купила это уродство нормальному парню? Собственноручно делаю из сына редкостного балбеса…
– У вас с Машей намечается клоунада?
– Че? – обиделся сын.
– Ниче. – Я пошла к Бухариной.
– Тебя нет, – напомнил он мне в спину. Я молча закрыла дверь.
Чего я так злюсь? Будто Лиза моя невестка. Пусть живет, как живется. Хоть с Машей, хоть с Лизой. Все равно беспокоиться пока нечего. Но на Машу стоит полюбоваться. Первый раз свидание у сыночка. Что за невидаль такая?
– Бухарина, пойдем бутерброды делать. Сейчас к Мишке девочка придет.
– Кто такая? – У Бухариной загорелись глаза.
– Сделаем бутерброды, увидим, – засмеялась я.
Я делала бутерброды и представляла Машу с длинными ногами, с короткими ногами, с большими глазами, с маленькими глазами, в черной коже, в розовых бантах и рюшах… Но почему-то все время с большой грудью. Самое интересное, комментарии Бухариной в точности совпадали с моими мыслями.
– Бери чайник, – велела я Бухариной и подхватила поднос с бутербродами.
Мы застыли у двери, за ней было тихо. Я вежливо постучала и сразу открыла дверь. О боже, боже, боже! Они целовались! Взасос! На диване! Почти лежа! Кошмар!
– Здравствуйте, дети, – сказала Бухарина за моей спиной, и я пришла в себя.
– Занято! – фальцетом взвился голос моего отпрыска.
– Занято? – Бухарина подняла брови. – Ты что, видишь в нас конкурентов?
Отпрыск задохнулся негодованием и побагровел.
– Здрасте! – испуганно поздоровалось кукольное личико на длинных ножках и подскочило с дивана.
– Бутерброды, – почти прошептала я. Поставила блюдо на стол и вышла на автопилоте.
– Я же сказал, тебя нет!
Я вздрогнула и оглянулась. За мной торчала половозрелая дылда, кипя от бешенства.
– Меня нет? – внезапно взбесилась я. – Я есть! Есть! Повтори!
– Я есть, – повторила дылда, и я дала ей по лбу. Ладонью. С размаха.
Мой сыночек встал в позу и ушел из дома с кукольным личиком, а я сидела и плакала на кухне.
– Зря, – Бухарина укусила бутерброд. – Были бы под твоим неусыпным оком, а теперь будут шляться по подворотням. Жди подол.
– Какой подол? – хлюпая носом, прогундела я.
Бухарина руками очертила огромный живот, и я зарыдала взахлеб.
– Чего ревешь?
– Я Лизу хотела-а-а, – плакала я.
– Какую Лизу?
– Девочку соседскую… Хоро-о-ошую! А он… С этой… на тощих ножка-а-ах…
Я рассказала Бухариной о наших соседках. О девочке Лизе, о ее маме. О том, как нам с ними повезло.
– Сколько маме лет? – внезапно заинтересовалась Бухарина.
– Столько же, сколько мне. – Я задумалась.
Ольга выглядела моложе меня лет на пять. Нет, что я говорю! На два года. Не больше. Но если быть честной… Я подумала и решила стать честной. На самом деле Ольге дашь не больше двадцати. Смотрится почти как дочь.
– Вот и хорошо, – пропела Бухарина. – Нет Лизы, значит, нет ее мамы, значит, нет проблем.
– Что ты имеешь в виду?
– Терпеть не могу баб! – злобно отрезала Бухарина. – Чем меньше их крутится вокруг тебя, тем спокойнее кругу вокруг тебя.
– Я баба.
– Бабой ты будешь после подола «Миша плюс Маша», – мрачно сказала Бухарина, и я опять зарыдала.
Мой пятнадцатилетний сын занимался клоунадой с куклой Машей! Лежа на диване в рубашке с флоральными манжетами за двести баксов. Выбросить ее к чертовой матери!
– Хорошо, что вовремя зашли. Раздеться не успели. – Вредная Бухарина читала мои мысли.
Вечером ребенок мотал мне нервы. Я все время бегала к входной двери, ожидая, когда придет малолетний бабник. А муженек как ни в чем не бывало пялился на соревнования по биатлону.
– Что ты бегаешь? – наконец спросил он. – Придет, куда денется?
– Как ты можешь? – страдальчески прошептала я. – А наркотики, подворотни, развратные девицы, бандиты-старшеклассники?
– Сам он бандит. Сколько можно со школой разбираться? То побил, то нахамил, то контрольную завалил. Сопляк, – невозмутимо сказал Сергей и засмеялся. – Сам был таким. А до разврата нос не дорос.
– Не дорос?! – Я чуть не задохнулась. – Знаешь, что сегодня было? Знаешь?!
И я рассказала ему все. До последнего словечка, до самого крошечного эпизодика.
– Отодрать его ремнем! – в сердцах крикнула я.
– И объяснить, как пользоваться презервативами, – хохотнул муженек.
Я размахнулась и дала по лбу сорокатрехлетнему недорослю. Кулаком, а не ладонью.