Страница 54 из 171
«Рискуя прослыть предательницей, я признаю тот факт, что, не считая этой истории, я никогда особенно не интересовалась вампирами, всеми этими традиционными байками про кровососов, - откровенничает Джанет. - По крайней мере до знаменательной встречи на вечеринке в ЛасВегасе. На таких мероприятиях то и дело натыкаешься на Элвисов или Мэрилин Монро, не считая грязных столов, поэтому я не слишком удивилась, когда пересеклась с высоким, симпатичным мужчиной, который назвался Владом и говорил с сильным балканским акцентом. Кстати, он утверждал, что родом из Трансильвании. Както очень быстро он догадался, что я писатель, и спросил, не писала ли я когданибудь историй о вампирах. Конечно не писала. Позже, как часто это бывает, прямо на следующий день меня попросили написать вампирский рассказ, действия которого разворачивались бы в Иерусалиме 1197 года.
Вот так все и было. Своеобразный вызов для меня. Я могу продолжать писать о людях, но, встреть я Влада вновь, я бы со всей честностью отчиталась, что в моем послужном списке числится и история о вампире».
В земле Ханаан, иначе зовущейся ЭрецИсраэль, весной года 1197 по календарю христиан, мусульмане молились беспрепятственно и открыто, но с некоторой тревогой. Евреи, для которых весной наступала пора празднования Песаха, исчисляли этот год как 4957. Они молились тайно, но с не меньшей тревогой. Оба народа пережили бесчинства и жестокости трех Крестовых походов. Каждый мужчина понимал, понимала каждая женщина - затишье не продлится долго, и Четвертый крестовый поход последует за третьим так же точно, как верблюды пересекают пустыню с собственным запасом воды в горбах.
Первые три кампании христиан обернулись полным опустошением. Огромное число мусульманских семей было вырезано; евреи, ложно обвиненные в кровавых ритуалах, слишком ужасных, чтобы быть правдой, отказались принять христианство, отречься от Ав харахамим, Отца Милосердного, и сложили головы, прославляя имя Его.
Крестоносцы лишили отцов счастья увидеть, как возмужают их сыновья; отняли у невест женихов, и теперь обеим общинам было очень трудно следовать наказу святых отцов или Аллаха плодиться и размножаться.
Поэтому Мейер бен Иосиф и Хамид аль Фазир, главы среди своих, осознающие, что перед лицом грядущего зла им всем понадобится защита, поддерживали друг друга.
- Если мы будем повержены, горстка выживших перестанет чтить наших богов, - говорил Мейер.
И Хамид соглашался.
В первый вечер Песаха, все из той же религиозной солидарности, мусульманин принял приглашение посетить праздничный ужин, который новоиспеченный его друг называл седером.
- Так я получу возможность, - объяснял он своим людям, - стать свидетелем их обрядов. Если они не пьют кровь христианских детей, как рассказывалось, то мы сомкнем наши ряды, чтобы защитить город от захватчиков, когда те придут.
И вот настал час, когда Хамид вместе с семьей пришел в дом Мейера, где его встретили сам хозяин с женой Розой и их единственный выживший ребенок - дочь Девора. Склонив в почтении головы, они слушали, пока глава семейства рассказывал историю своего народа, пересекшего пустыню в поисках Земли обетованной. Звучали красивые песни, и евреи кивали в такт молитвам.
- Разлей остаток вина, Мейер, - сказала Роза наконец. - Я вижу, наши гости проголодались.
Мейер поделил лишь небольшое количество молитвенного напитка между мусульманами, ибо знал, что вино претит им из религиозных соображений. Остаток он вылил в глубокий кубок, стоявший в другой части стола, - для пророка Илии. И тут в дверь постучали. Рука Мейера дрогнула от неожиданности, и несколько капель священного вина попало на скатерть, сотканную Розой. Еврей поморщился; вина и без того очень мало. Еще один кубок на столе, свободное место для особого гостя - такова была традиция, и Мейер ни за что не пренебрег бы ею, но незнакомцу понадобилось явиться именно в этот момент седера. Какоето чудесное совпадение.
- Здесь главное - точность,- сказал Мейер, думая про себя, что у пророка хороший нюх, и велел своей шестнадцатилетней дочери: - Ступай, Девора, открой дверь нашему гостю.
Девушка не удивилась, ибо каждый год на Песах отец не самым незаметным образом постукивал по крышке стола и просил ее младшего брата пойти к двери и впустить пророка Илию. Разумеется, на пороге никогда никого не было, но отец утверждал, что дух Илии вошел в их жилище.
На этот раз случилось иначе.
Снаружи, во мраке сумерек ждал высокий человек в длиннополых одеждах, чье прекрасное лицо выражало невыносимую усталость. Немного позади стоял другой гость; его наружность и манеры выдавали в нем слугу.
- Добро пожаловать в наш дом, - приветствовал их Мейер, провожая к столу и думая, что Розе придется накрыть хотя бы на еще одного человека.- Может быть, не хоромы, но один из лучших в Меа Шеарим.
Жестом гость приказал слуге оставаться на месте и последовал за Мейером. Мантии он не снимал и в глаза хозяину не смотрел.
- Помолишься с нами над вином? - предложил еврей, наказывая себе не забыть передать с Деворой ужин слуге, оставшемуся на улице.
Гость сел за стол, но говорить не спешил; не пригубил вина, не отведал пищи, даже когда с молитвами было покончено. Он был смуглым, но явно не из здешних мест.
- Какой дорогой ты прибыл, странник? - спросил Мейер, гадая, прислали ли этого человека, чтобы понаблюдать за кровавыми ритуалами, приписываемыми евреям. Если так, он покинет сей дом разочарованным.
- Я следую дорогой Человечества, - таков был ответ.
И более гость не вымолвил ни слова.
Ужин был окончен, и оставалась еще одна традиция перед завершающим вечерю гимном. Девору - прежде старшее, теперь единственное дитя - послали за спрятанным ею по обычаю куском мацы, именуемым афикоменом[25].
- Пусть дочь наша отнесет еды и вина человеку, что ждет снаружи в лучах лунного света, - сказал Мейер Розе. - Я награжу Девору за возвращение на стол афикомена, - объяснил он гостям, - ибо без этого куска хлеба седер не может считаться завершенным. Это не займет у нее много времени. Мы с Розой видели, как дочь прятала его в саду.
Но время шло, Девора не возвращалась, и незнакомец поднялся, чтобы уйти. Мейер пожелал ему Божьей помощи в пути и взглянул на мусульман, надеясь, что и они соберутся восвояси. Хозяин дома приложил уйму усилий, чтобы ужин удался, но слишком велико было напряжение. Он хотел только одного: чтобы все поскорее закончилось.
Когда прошли всякие сроки для Деворы вернуться с хлебом, название которого переводилось как «то, что придет после», Роза сказала:
- Я волнуюсь за нашу дочь. Это ее время месяца, нехорошо ей быть на улице в столь поздний час совсем одной.
Мейер извинился перед гостями и вышел на поиски.
Он нашел девушку в маленькой беседке посреди сада, которую каждую осень украшали, прославляя щедрость Божию. В руке Девора держала афикомен. Молча она протянула хлеб отцу.
Молча он взял его.
- Мы ждали тебя. Все, кроме незнакомца. Он вернулся во мрак, из которого пришел.
- Я была с ним, - отозвалась Девора. - И должна была накормить его слугу.
С тех пор дочь Розы и Мейера бен Иосифа ни разу не заговаривала ни о двух мужчинах, ни о ребенке слуги, зачатом в Песах, в ее период месяца, который теперь рос в ее чреве. Время шло, Девора все больше замыкалась в себе, становилась молчаливой и угрюмой. Всякий раз, проходя мимо зеркала, она замечала капли крови на его поверхности, и стыд перед отцом охватывал ее, стыд перед единственным выжившим мужчиной в семье. Вскоре она перестала слушаться его или любого другого мужчину. Ей хотелось умереть при родах, и поэтому, выпекая халу, она нарочно не отделяла часть от теста, которую положено было отдавать священнику в качестве десятины.
Мейеру поведение дочери не нравилось, но он принимал это за влияние беременности, таинства которой он и не пытался постичь. Роза волновалась сильнее, чем сердилась. Пусть то было наставление Господа и Аллаха - плодиться и размножаться, но Господь также велел не зачинать дитя в дни нидды[26], и по весомым причинам.