Страница 2 из 68
Меррипен прижал ее лицо к своему телу, в отчаянной попытке заставить замолчать. Оба задыхались от ощущения близости друг друга. Каждый его вздох, который она чувствовала на своей щеке, повышал температуру ее тела. Его руки обхватили ее в крепком объятии, прижимая к своему твердому телу. А затем между ними вспыхнула искра, и они потерялись в своей жажде близости.
Она чувствовала сладость яблок в его дыхании, намек на горечь кофе, но больше всего присущий только ему аромат. Желая большего, отчаянно желая его, девушка потянулась вверх. Он принял ее невинное предложение с низким, почти звериным, звуком.
Уин чувствовала прикосновение его языка. Она открылась для него, привлекая глубже, нерешительно используя свой язык для поглаживания, словно шелком по шелку, а Кев задрожал, задохнулся и прижал ее к себе еще сильнее. Новая слабость затопила ее - жажда его рук, рта и тела… его веса на ней и в ней… О, она хотела его, жаждала…
Меррипен целовал ее с диким голодом. Его рот набрасывался на нее с резкими и страстными ударами. Ее нервы напряглись от удовольствия, и она изогнулась в его руках, чтобы утолить свое желание быть еще ближе.
Даже через слои юбок, Уин ощущала его возбуждение напротив своих бедер, и напряженное ритмическое движение. Инстинктивно она потянулась рукой вниз, чтобы почувствовать его, успокоить, и ее дрожащие пальцы легли на твердую выпуклость.
Мужчина отчаянно застонал. Мгновенно он потянулся рукой к ее руке, и еще крепче прижал к своей плоти. Ее глаза потрясенно открылись, почувствовав его пульсирующее, горячее, и, казалось, готовое взорваться желание.
- Кев… кровать… - прошептала она, покраснев с головы до ног. Она хотела его так отчаянно, и так долго, а теперь ее мечты должны были сбыться. - Возьми меня.
Меррипен с проклятием оттолкнул ее и повернулся спиной. Он задыхался, и все никак не мог восстановить дыхание. Уин потянулась к нему.
- Кев…
- Не приближайся ко мне, - сказал он с такой злостью, что она вздрогнула от испуга.
В течение, по крайней мере, минуты, он не произносил ни звука, и только было слышно его хриплое дыхание.
Когда Меррипен заговорил, его голос был полон гнева и отвращения, хотя против кого они были направлены: против нее или самого себя, понять было невозможно.
- Это больше никогда не повторится.
- Ты боишься, что можешь причинить мне боль?
- Нет. Потому, что я не желаю тебя.
Она напряглась от негодования, и с недоверчивым смешком, заметила:
- Ты ответил мне сейчас. Я чувствовала это.
Краска ударила ему в лицо.
- Это могло случиться и с любой другой женщиной.
- Ты… Ты пытаешься заставить меня думать, что у тебя ко мне нет никаких особенных чувств?
- Ничего, кроме желания защищать, как и любого из вашей семьи.
Она знала, что это была ложь. Знала. Но в то же время его грубый отказ делал ее отъезд намного легче.
- Я…- ей было трудно говорить. - Как благородно с твоей стороны.
Ее попытка иронизировать была испорчена приступом одышки. Глупые слабые легкие.
- Ты переутомилась, - сказал Меррипен, двигаясь к ней. - Тебе нужно отдохнуть…
- Все хорошо, - с отчаянием сказала Уин, направляясь к умывальнику, чтобы плеснуть в лицо воды.
Когда она немного пришла в себя, то использовала оставшуюся воду для того, чтобы намочить льняную салфетку и крепко прижала ее к своим покрасневшим щекам. Глядя на себя в зеркало, она постаралась придать своему лицу обычное безмятежное выражение. Каким-то образом ей удалось заговорить совершенно спокойным голосом:
- У меня будешь ты, либо не будет никого, - сказала она. - Ты знаешь слова, которое могут заставить меня остаться. Если ты не собираешься говорить их, то уходи.
Воздух в комнате накалился от эмоций. Нервы Уин были натянуты, как струна, из-за воцарившейся тишины. Она посмотрела в зеркало, в котором отражалась его мощная фигура. А затем Кев вышел.
Уин продолжала прикладывать к лицу мокрую прохладную ткань, украдкой вытирая набегавшие слезинки. Отложив ткань, она посмотрела на свою ладонь, которой дотрагивалась до его плоти, и которая до сих пор помнила ее жар и форму. Губы все еще покалывало от сладости и напора его поцелуев, а грудь была заполнена болью отчаяния безответной любви.
- Что ж, - сказала она своему покрасневшему отражению в зеркале, - ты получила ответ.
Она горестно рассмеялась и стала вытирать лицо от катившихся слез.
Кэм Роан столь рассеянно следил за погрузкой багажа в карету, которая должна была отправиться в Лондонские доки, что было бы удивительно, если бы он не напортачил. Он обещал своей молодой жене позаботиться об ее семье. Но не прошло и двух месяцев после его женитьбы на Амелии, как он отправлял одну из ее сестер во Францию.
- Мы можем подождать, - сказал он Амелии накануне вечером, обнимая ее за плечи и поглаживая шикарные каштановые волосы, раскинувшиеся рекой по его груди. - Если ты хочешь задержать Уин рядом с собой еще какое-то время, то мы можем послать ее в клинику весной.
- Нет, она должна поехать как можно скорее. Доктор Хэрроу сказал, что и так было упущено слишком много времени. Вероятность выздоровления Уин увеличится, если как можно скорее начать курс лечения.
Кэм улыбнулся прагматичному тону Амелии. Его жена отличалась тем, что тщательно скрывала свои эмоции, поддерживая образ эдакого непробиваемого и надежного тыла, и лишь немногие люди догадывались, какой уязвимой она была в душе. Кэм был единственным, перед кем она сбрасывала свою маску.
- Мы должны быть разумными, - добавила Амелия.
Кэм перевернул ее на спину и заглянул в смутившееся и такое прекрасное лицо любимой. В ее большие темно-синие, как небо в полночь, глаза.
- Да, - согласился он. - Но не так легко быть разумным, правда?
Она согласно кивнула, а на глаза навернулись слезы.
Он погладил ее по щеке кончиками пальцев.
- Бедная моя колибри, - прошептал он. - Ты пережила так много потрясений в течение последних месяцев, не самое малое из которых - брак со мной. А теперь еще - я отсылаю твою сестру.
- В клинику. Чтобы она выздоровела, - возразила Амелия. - Я знаю, что для нее так лучше. Только это… это… Я буду скучать по ней. Уин - самая близкая мне, и самая нежная в семье. Миротворец. Мы, вероятно, поубиваем друг друга в ее отсутствие, - она угрюмо глянула на него и велела: - Не рассказывай никому, что я плакала, или я рассержусь на тебя.
- Никогда, monisha, - успокоил он ее, притягивая ближе сопящую жену. - Я сохраню все твои тайны. И ты знаешь об этом.
Кэм осушил ее слезы поцелуем, и началл медленно стягивать с нее длинную ночную рубашку. А затем, еще более медленно, стал заниматься с ней любовью.
- Немного любви, - шептал он, когда Амелия задрожала под ним. - Позволь мне доставить тебе удовольствие…
Когда он осторожно овладел ее телом, то говорил на старо-цыганском языке, как он любит ее, как любит быть у нее внутри, и, что он никогда ее не оставит. Хотя Амелия не понимала смысл этих слов, звук его голоса взволновал ее, руки крепко обхватили его за плечи, а бедра устремились вверх, чтобы принять его вес. Он доставлял ей удовольствие, которое переходило в его собственное, пока жена без сил не провалилась в глубокий крепкий сон.
Еще долгое время Кэм смотрел на нее, доверчиво прижавшуюся к его плечу. Он несет ответственность за Амелию и всю ее семью.
Хатауэи были весьма разношерстной публикой: четыре сестры, брат и Меррипен - цыган, как и Кэм. Казалось, никто ничего не знал о Меррипене, кроме того факта, что он был принят семьей Хатауэй еще мальчиком, после того, как его нашли тяжело раненым после охоты на цыган. Родичи бросили его, посчитав мертвым. Он был гораздо больше, чем просто слугой, но и не совсем членом семьи.
Невозможно предсказать, как станет жить Меррипен после отъезда Уин, но у Кэма было предчувствие, что ничего хорошего не будет. Они были полными противоположностями - слабый белокурый ангел и огромный темный цыган. Она - чистая и слегка не от мира сего, а он - смуглый, словно высеченный из камня и едва воспитанный. Но между ними была связь, столь же необъяснимая и реальная, как инстинкт ястреба, всегда возвращающего в свое гнездо, словно этот путь был заложен в нем самой природой.