Страница 39 из 68
— Ты сумасшедший, Най, — и это звучит, как комплимент.
Ри-Ё только кивает, он устал. Находит меня взглядом, подходит, тыкается головой в плечо, как когда-то давным-давно на площадке в Квартале Придорожных Цветов.
— Простите, Учитель, — говорит он еле слышно.
— Не за что, — отзываюсь я и глажу его по спине. Да, он мой ученик. Хороший ученик, надо сказать. — Всё правильно.
— Вот круто! — говорит Эткуру совершенно счастливым тоном.
Ви-Э сооружает утрированно-кровожадную мину, поглаживая лезвие лянчинского меча. Скептический оружейник, обтирая от крови жуткого вида тесак, ухмыляется: «Возьми, возьми себе насовсем. Дарю. Молодец девчонка!»
— А Ар-Неля никто не видел? — спрашивает Анну.
И тут я понимаю, что точно, Ар-Нель куда-то пропал ещё тогда, когда Юу и Ри-Ё громили навес работорговца и всё вокруг.
— Может, его ранили? — тихо спрашивает Ри-Ё. — Я видел, он с кем-то рубился…
— Найдите Ар-Неля! — приказывает Элсу стоящим рядом волчицам.
— Живой, раненый или мёртвый — куда он денется? — говорит Эткуру.
Мы разыскиваем Ар-Неля и подсчитываем потери. У нас — четверо убитых: две девочки, кшинасский парень и лянчинский бесплотный, а ещё можно считать нашими трёх убитых рабынь, которые пытались драться без оружия, и двоих торговцев, которых убили здешние волки, когда те ввязались в свалку. Весь базар — на нашей стороне: я вижу, как плебеи обходятся с нашими мёртвыми и ранеными девочками, не трогая убитых здешних волков — а их вышло десятка два. Волчица с растрёпанными волосами, в разодранной рубахе, стоит на коленях над телом северянина, вцепившись ногтями в собственные щёки и даже, кажется, не осознавая этого; слёзы текут по её окаменевшему лицу, смешиваясь со струйками крови. На груди пожилого торговца с разбитой головой лежит мальчик лет двенадцати-тринадцати, рыдая без слёз. Тело рабыни, которой вспороли живот снизу доверху, местные парни заворачивают в чистое полотно — и на нём проступают алые пятна.
Ар-Неля нигде нет — ни живым, ни мёртвым.
— Да некуда ж ему деваться! — восклицает Дин-Ли, разводя руками. — Я, кажется, видел, как он рубился с каким-то типом… Не провалился же он сквозь землю…
— Согласен, — говорит Элсу. — Ар-Нель — последний, кто сбежал бы из драки. Я тоже не понимаю.
— Львята, — окликает волчица из нашего «эскорта», отбрасывая со лба мокрую чёлку, — наверное, это не имеет значения, но я видела… синих. Посвящённых. Они на нас смотрели.
— Я тоже видела, — задумчиво говорит Кору. — У въезда на базар, в харчевне, сяшми пили и делали вид, что беседуют… Что синим делать в Хундуне весной? Я, кажется, даже сказала Элсу…
Элсу взмахивает рукой в досаде. У него почти виноватый вид.
— Что делать синим… следить за нами! — Анну сжимает кулаки. — Бэру, преисподняя его поглоти, святой человек, тварь бессердечная! Ар-Нель-то ему зачем?! Я ему нужен!
— А что ты сделаешь за жизнь Ар-Неля, брат? — спрашивает Эткуру хмуро. — Много ведь…
— Не знаю, что сделаю за его жизнь, — отвечает Анну и его ноздри бешено раздуваются, — но точно знаю, что сделаю за его смерть. Разнесу Синюю Цитадель в щебень. Убью Дракона. И буду просить тебя коленопреклоненно, брат, чтобы ты запретил синих стражей до скончания века.
— Искать белый парень? — спрашивает хромая шаоя, присаживаясь на мешки. — С коса? С прямой меч? С куртка воротник вот так? Да?
Анну поворачивается к ней всем корпусом:
— Да!
— Синий кинуть белый парень поперёк седла, второй — глядеть. Там, — шаоя показывает рукой за шатёр торговца побрякушками. — И они уехать быстро-быстро, когда тут ещё… — и сталкивает два кулака.
— Он был жив, ты не заметила? — спрашивает Анну, кусая губы.
— Зачем синий страж мёртвый тело? — говорит шаоя и чуть улыбается. — Львёнок, белый — вернуться. Живой к живой — вернуться.
И Анну порывисто обнимает её — рабыню, еретичку, бывшего врага — крепко и чисто, без тени похоти.
— Что я могу сделать для тебя, сестра?
Шаоя гладит его по щеке.
— Сестра Лотхи-Гро. Взять с собой.
Мы уезжаем за полдень. Нас провожают так же, как в деревне. Мы оставляем в Хундуне своих мёртвых.
Лотхи-Гро и девчонка с распоротым боком по имени Нодди едут с нами. Хинки-Кью и худенькая тихая девочка-шаоя, ещё не оправившаяся от раны и метаморфозы, остаются здесь. Они достались тем, кому было бы никогда не собрать тысячу или полторы золотых на покупку рабыни-военного трофея — сыну ткача и земледельцу, который торговал мукой и воевал вместе с нами. Сын ткача пытается объяснить девочке-шаоя жестами, насколько она ему нравится и как получат по ушам все, кто попытается встрять; девочка, не знающая языка, поражается и отшатывается — но, увидев его улыбку, тоже робко улыбается. Торговец мукой кутает Хинки-Кью в плащ и приглаживает ей волосы:
— Ничего, дочка, воспитаем твоего волчонка человеком — он и знать не будет, что зверёныш… — и девчонка рыдает, вцепившись в рубаху у него на груди.
Торговец верблюдами считает монеты, качая головой:
— Пропал базар… Теперь они из одной мести никому жизни не дадут.
Оружейник, выбирая клинок для Хотхи-Гро, приговаривает:
— Нет уж, хватит. Попили крови-то… Ничего, с нами — Львята, мы за Львят… мы им покажем за настоящих Львят, как в нашей деревне поросят обрезают…
Верблюд смотрит на меня с отвращением и ложится. Анну наблюдает, как я пытаюсь его седлать, как Ри-Ё меняет седельные сумки. Лицо Анну спокойно, но глаза влажно блестят.
— Как ты думаешь… — начинаю я, но Анну прерывает:
— Да не знаю я! Понятия не имею! Не спрашивай меня! — и кричит волкам. — А ну, шевелитесь! Заночевать тут хотите, что ли…
Хенту позволил себе отдышаться только в Данхорете. Чуть-чуть расслабиться и поглазеть — потому что в Данхорет он въехал утром затемно, а до лагеря волков можно было дойти пешком к полудню. Верблюд тоже устал — хороший Хенту попался верблюд, добрая и честная душа — не пытался кусаться или лечь посреди пути, честно держал тот сумасшедший темп, который требовался его господину. Только в городе стал задумываться и заминаться; пожалел Хенту животину.
Тем более, что подвернулось редкое зрелище. Крияна, поганые богоотступники, справляли свой грязный обряд — интересно же.
Крияна, вообще-то, дальше, на юго-востоке. Там, говорят, великие непроходимые леса, страшные звери, дожди, которые льют по полгода — ясное дело, что у аборигенов не все дома. Но общины крияна с давних времён жили на территории Лянчина — и Шаоя, как болтали. Их терпели, во-первых, потому что богоотступники платили Льву Львов за свою жизнь, а во-вторых, потому что они издавна делали самые прекрасные на свете ткани, самые тонкие — с волосок — золотые цепочки и самые лучшие — лёгкие и скорострельные — ружья, стоящие бешеных денег. Но — скрепя сердце, терпели, конечно.
Нет слов, крияна были законченные мрази. Хотя бы потому, что из них выходили самые бессердечные ростовщики и менялы — откуда у богоотступников совесть и жалость? Поэтому время от времени случались тёрки, доходившие иногда и до резни — но твари прижились в Данхорете и в Урахне, и ничем их было оттуда не выкурить. Хенту, родившийся в Данхорете, испытывал смешанные чувства к крияна: с одной стороны, они были ему глубоко противны, с другой — время от времени его терзало порочное любопытство. Хенту подозревал, что половина правоверных лянчинцев чувствовала к крияна что-то похожее.
Так вот, направляясь в трактир, чтобы что-нибудь съесть и покормить верблюда, Хенту увидел наводнившую улицы напротив поганого храма крияна толпу одетых в алое богоотступников — и не стерпел, чтобы не пойти взглянуть. Знал, что там делается. «День Священной Жертвы» у них. А это, кроме прочего, означает, что всем, кого туда занесёт хотя бы взглянуть одним глазком, богоотступники будут предлагать пироги в виде человеческого сердца, начинённые тёмно-красной тягучей патокой.