Страница 36 из 68
— Вы что, с ума посходили! — рявкнул Илья под самым ухом.
Бойцы отпрянули друг от друга, тяжело дыша и всё ещё сжимая кулаки.
— Стас, тебе делать нечего? — продолжал Илья, подходя. — Что случилось?
— Таких аборигенов в клетке держать надо, — буркнул Стас. — Ты, я слышал, хочешь его на Землю взять, а он и тут на людей бросается. Я, знаешь, не этнограф, чтобы подбирать ключи к аборигенскому непостижимому внутреннему миру. И на Земле не все будут этнографами, так что подумай хорошенько, стоит ли.
— Ты чего задираешься, зайка? — спросил Илья у Кирри, резко сменив тон.
Драку он видел на экране камер слежения, а слов ему было не слышно, подумал Кирри. Он подобрал пояс с ножом и пожал плечами, чувствуя ужасающую тоску.
— Видимо, меня надо держать в клетке, — сказал Кирри, застегнул пояс, поднял контейнер и пошёл в лабораторию.
— Ведёт себя, как стервозная баба, — сплюнул Стас у него за спиной, а Илья сказал:
— Реагируешь на инстинктивное поведение ксеноморфа, как на подначки дворового хулигана…
Больше Кирри ничего не слышал. Он принёс в лабораторию материал, сел в кресло, подтянув ноги к груди, уткнулся лицом в колени и вцепился зубами в ладонь, чтобы не разрыдаться.
Инстинктивное поведение.
Работаю белой мышкой. Эволюционный вывих. Из дикого племени. Экспериментальный образец.
И надо бы сбежать отсюда, пока одиночество и тоска ещё не довели до тихого сумасшествия, но даже если Кирри удастся пройти пешком и в одиночку по безводной пустыне с её драконами и прыгунами, жарой днём, холодом ночью и жаждой круглые сутки — с чем он придёт в Добрую Тень? Переросток, который шлялся три года неизвестно где. Старше всех — кто захочет сразиться с ним? Почему ты до сих пор одинок, дылда? И почему ты до сих пор — никто?
Или надо идти в Лянчин? Ах, если бы Кирри ещё не поумнел за эти три года и не понял с беспредельной ясностью, что в Лянчине его участь будет ещё плачевнее! Здесь дикарь и там дикарь — но здесь, по крайней мере, не рабыня…
Отец-Мать, подумал Кирри, как в детстве, я так хочу домой! Позволь мне вернуться домой и жить среди людей, как человек! Голодно, тяжело, грязно — но рядом с тем, кто будет меня любить и не станет считать ручным животным. Я не создан жить с чужими! Чужим хорошо жить с себе подобными — а я…
По мне они диссертации пишут.
Пришёл Илья, присел рядом, погладил по голове:
— Кирька, не бери в голову, Стас просто вести себя не умеет.
Стас просто честно выдал то, что все думают и помалкивают, подумал Кирри, а вслух сказал:
— Прости, Илья. Я в порядке. Я не злюсь и не огорчаюсь. Мы просто случайно поссорились. Я в Поре, ты же знаешь — меня несёт иногда. Инстинктивное поведение, ты же сказал… Но я не злюсь на Стаса, не подумай.
И всё. Илья всему поверил.
— Ты молодчина, зайка, — сказал он весело. — Помоги мне распаковать эти богатства?
Кирри кивнул и встал.
Тебя я люблю, думал он. Тебе я благодарен. Иногда ты почти похож на моего отца. Но даже ты — чужой. И мне придётся найти способ уйти отсюда — и от тебя — иначе случится что-нибудь плохое.
С тех пор он старался держаться как можно дальше от чужих. Когда партия с Земли улетела, пообещав прислать замену, а на станции остался только Илья, Кирри порадовался. Он был по-прежнему очень аккуратен и внимателен — а по ночам, когда Илья спал и на станции горел только дежурный свет, Кирри подолгу сидел перед мониторами слежения, глядя в чёрное безмолвие пустыни, чуть тронутое лунными бликами, и представляя себе запах остывшего песка и мрака. Ему было щемяще страшно — и до боли хотелось подняться на поверхность и идти, пока несут ноги. Куда глаза глядят.
Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Хундун.
К Хундуну мы подъезжаем, когда побагровевший солнечный диск уже лежит на горизонте.
Дорога сравнительно спокойна: весна, народ занят полевыми работами, мало кому надо из деревни в город. Нам встречаются только плебеи, которые привычно шарахаются по обочинам, не рассматривая наш отряд, да небогатые торговцы, везущие из города к окрестностям всякую всячину — они тоже дёргают лошадей к обочине и не поднимают глаз.
Приграничье осталось позади; патрули встречаются реже. Лянчин цветёт, Лянчин весь покрыт белой кипенью миндаля, алыми сполохами деревьев т-чень и жёлтыми пушистыми облаками златоцветника, который растёт по берегам каналов — вода несёт сладкую жёлтую пыль. Дикий миндаль, кустарник, а не дерево, почти такой же пышный, как и культурный, цветёт розоватыми цветами, растущими целыми гроздьями; его такое множество, что издали заросли напоминают взбитый клубничный крем. Лянчин выглядит мирно и прекрасно — странно думать о человеческих распрях, любуясь этим мирным цветением.
Анну считает, что в город на ночь глядя нам не надо — пока ни к чему привлекать к себе лишнее внимание — и наш отряд располагается в помещении придорожного постоялого двора. Хозяин заведения, немолодой полный человек, я бы сказал, с бакенбардами, искренне любезен: с одной стороны, мы, сомнительная компания, слишком большая, чтобы быть безопасной, разогнали всех постояльцев в две минуты — но с другой, с нами аж трое Львят, и мы намерены заплатить за постой деньгами.
Правда, не очень щедро. Львята могут и вовсе не платить, а волки теоретически должны бы, но практически берут даром всё, что захотят. Поэтому, когда Анну и Эткуру бросают на стойку перед хозяином пару золотых «солнышек», хозяин кланяется так, что едва не встречает ту же стойку лбом: золото! Всё окупится, даже вооружённые девочки и съеденный целым табуном боевых коней стратегический запас «кукурузы».
Постоялый двор после трактиров в Кши-На напоминает полутёмный прокопчённый очажным дымом барак с низкими почерневшими сводами, которые поддерживают гнутые и тоже почерневшие деревянные балки. В «зале для посетителей» — засаленные подушки, глиняная посуда, расписанная жёлтыми и красными спиралями, и не выветриваемый запах дыма и какой-то острой пряности. Хозяин с бакенбардами разогнал своих детей, помогавших ему работать — видимо, опасается даже таких с виду безопасных волков, как мы; прислуживает сам. Лянчинцы с наслаждением пьют из широких чашек обожаемый местный напиток из поджаренных семян плодов т-чень, какой-то пряной травы и мёда — сяшми. Пахнет очень приятно, похоже одновременно на шоколад и на можжевельник — а на вид натуральные чёрные чернила. Я пробую. Сладко и интересно на вкус, но очень терпко, как недозрелые ягоды черёмухи, «вяжет» рот мёртвыми узлами. Похоже, поклонником сяшми мне не быть, но к чему я только не привыкал!
Зато это пойло страшно нравится Ар-Нелю, Юу и Ри-Ё — пока я пытаюсь допить одну чашку, они выпили по две, и вид у них самый гурманский.
— Ну да, — самодовольно говорит Анну. — Это не ваша отрава, это — вещь. В Чангране её варят ещё лучше.
Отряд отдыхает впрок. Анну планирует завтра к вечеру быть в Чойгуре, а на третий день уже в песках, на полпути к Данхорету. Ещё он собирается сменить жеребцов на боевых верблюдов: переход через пустыню может стоить нам трети верховых животных, если сунуться в пески на лошадях северной породы. Любой торговец скотом радостно поменяет лошадь хоть на пару верблюдов — а если нам не нужно на пару, тогда останутся деньги, чтобы запастись провиантом.
Дин-Ли и девочки согласно кивают: жеребцы — быстрее, яростнее в бою, но вынести недельный переход через пески им не по силам, да и груз воды и пищи для людей будет для них чрезмерным. Верблюд — неприхотливая тварь, ест всё, пьёт впрок, тащит что угодно — и к тому же при виде противника флегматичный зверь превращается в живой таран, если не обрезан, конечно. Но боевых верблюдов и не режут.
Спорят, где поменять лошадей. В Чойгуре было бы лучше — лошади быстрее пройдут по Чойгурскому тракту — но цены на Чойгурском базаре запредельны. Покупать провиант в Хундуне выгоднее. Останавливаются на последнем варианте: завтра утром мы отправляемся за верблюдами.