Страница 39 из 73
* * * Я получил письмо по почте. Зина, Сестра певички Дины, та, что в лодке, На камень севшей, девочкой-подростком Была мне обозначена, свиданье На набережной, у Канавки Зимней, Мне назначала. Жил я одиноким, Ведя отшельнический образ жизни, Лишь в опере по-прежнему бывая. Но, новым сердцем заинтересован, Пошел охотно выслушать мотивы, В нем ныне возникающие смутно. В семнадцать лет она была блондинкой Миниатюрной, полной, не лишенной Пленительности. Очи голубые Смотрели так безгрешно и открыто. Ноябрьский снежный вечер над Невою Уже сгустил свой лиловатый сумрак. И возвещали дальние куранты Грядущий час вечернего гулянья; Меня остановила Зина первой, — Рассеянно чуть не прошел я мимо. Мы прогуляли с нею целый вечер, И от нее я выслушал признанья В любви давнишней, «с первого же взгляда» Она жила одна у старой тетки, Вдовы какого-то там адвоката. Мне Зина приглянулась, и тогда же Я предложил ей переехать в Пудость. Она охотно сразу согласилась. И вскоре мы поехали в деревню, Где Александр Степаныч, тот крестьянин, Что строил мне мою «Принцессу Грезу», В своей избе возвел перегородку (Большая дача не имела печек), И Зина поселилась там в уюте И теплоте, а я из Петербурга В неделю раза два к ней начал ездить. * * * Любил ли я ту девочку? Конечно. Я всех любил по-своему. И как бы Я мог брать женщин без любви взаимной? Единственной любовью и бессмертной, И неизменной, я любил лишь Злату, И к ней любовь — с другими нет сравнений. Но ведь из этого не вытекает, Как следствие, что я остался верен В отсталом смысле лишь одной, и сердце Свое живое умерщвлял ненужным Ни мне, ни Злате воздержаньем страсти И нежности. Без женственных касаний Моя душа художника зачахла б. Мне с Зиночкой уютно было: томной Она окутала меня любовью. И я любил ленивые движенья И теплоту ее объятий сильных. Она была земною, равнодушной К искусству и мещанкой в полном смысле. Но все же с нею изредка приятно Встречаться было мне. * * * Полковник Дашков, Спирит и мистик, Фофанова стансы Одни, любимые моей сестрою, Напомнил невзначай и предложил мне Поехать, познакомиться с поэтом, В то время жившим в Гатчине. Мы к Зине Заехали позавтракать, с собою Слеурова корзину взяв с мадерой И разными закусками. Оттуда Пошли мы лесом в сумерки к поэту. …Шлагбаум. Рельсы. Старая часовня. Ноябрьский вечер. Звезды и луна. Навстречу мужичок в тулупе теплом, Дубленом, в валенках, в лохматой шапке. — «Не знаешь ли, любезный, где живет тут Писатель Фофанов?» — Проникновенный Взгляд мужичка на нас из-под очков И еле уловимая усмешка: «Я — Фофанов»… * * * О, Константин Михалыч! Да разве вас забыть я в состояньи? Ведь вы такая прелесть, в самом деле! — Герой, пророк и русский мужичок, И с головы до ног поэт великий! Герой вы потому, что не страшились «Великих мира бренного сего», И хлесткие, и злые эпиграммы Говаривали часто в лица людям, Стоявшим у кормила черной власти. Пророк Вы, потому, что предсказали Мне будущность мою, ее предвидя, Не ошибаясь в людях, с кем случалось Встречаться вам на жизненном пути. И потому Вы мужичок российский, Что, им родясь, гордясь происхожденьем Своим, Вы все условности отвергли И своему мужицкому наряду Остались верны в простоте душевной. Поэт Вы потому, что Вы… поэт! * * * Он нас повел к себе, где познакомил С женой и сыном Костей. Этот мальчик Впоследствии Олимпов, футурист, Сошел с ума, когда отец скончался. Пункт — мания величья. Вырожденцем Он несомненно был. Его мне жаль. Детей всех было девять. Я их знаю. Мне больше нечего о них сказать. Жена поэта Лидья Константинна, Седая в сорок лет, производила Тяжелое, больное впечатленье: Она пила запоем и держала Себя совсем безнравственно. Не должен Я это скрыть — совсем наоборот. В причинах, право, трудно разобраться. То ли поэт споил подругу, — то ли Она его — судить об этом трудно. Несчастная семь раз с ума сходила. * * * Восторженно приветствовал Поэта Во мне экстазный Фофанов! И в первый Знакомства день мне посвятил акростих. Четыре года с этих пор мы были Знакомы с ним. Его я видел разным: Застенчивым, когда бывал он трезвым, Нередко гениально вдохновленным, В минуты опьяненья невозможным: И наглым, и воинственным, и зверским. Но все же доброта его бесспорна, Талантливость ярка и разум ясен. Он написал мне двадцать поевящений, Гостил по дням, не пил, случалось, вовсе, Причем дырой зияла эта трезвость На нашей жизни, и ее чинили Надежною заплатой опьяненья. Чинили мы, как истые поэты, Ухабно карусельные попойки.