Страница 21 из 73
3 Отец мой, офицер саперный, Был из владимирских мещан. Он светлый ум имел бесспорный Немного в духе англичан. Была не глупой Пелагея, Поэта бабка по отцу: На школу денег не жалея, Велела дедушке-купцу Везти детей в далекий Ревель И поместить их в пансион, Где дух немецкий королевил Вплоть до республичных времен… Отец, сестра Елисавета И брат, мой дядя Михаил, — Все трое испытали это. И как у них хватило сил? В четыре года по-немецки Отец мой правильно болтал, А бабка по-замоскворецки Копила детям капитал. Окончив Инженерный замок, Отец мой вышел в батальон, Не признавая строгих рамок, Каких нескопленный мильон Леонтьевны хотел от сына, На то была своя причина: Великодепнейший лингвист, И образован, и воспитан, Он был умен, он был начитан; Любил под соловьиный свист Немного помечтать; частенько Бывал он в Comй die Fransaise; Но вместе с тем и Разин Стенька В душе, где бродит русский бес, Обрел себе по праву место: И оргии, и кутежи Ему не чужды были. Лжи Не выносил он лишь. Невеста, Поэта мать, была одна, Зато — мильон одна жена… 4 А мать моя была курянка, Из рода древнего дворянка, Причем, до двадцати двух лет Не знала вовсе в кухню след. Дочь предводителя дворянства Всех мерила на свой аршин: Естественно, что дон-жуанство Супруга — чувство до вершин Взнести успешно не смогло бы. Степан Сергеевич Шеншин, Ее отец, не ведал злобы, Был безобидный человек. В то время люди без аптек, Совсем почти без медицины, На свете жили. Десятины Прекрасной пахотной земли Давали все, что дать могли. Борисовка, затем Гремячка И старый Патепник — вот три Поместья дедушки. Смотри, Какая жизнь была! Собачка, Последняя из барских сук, Жила, я думаю, богаче, Не говоря уже о кляче, Чем я, поэт, дворянский внук… Они скончались все, но тихи ль, При думе обо мне, их сны — Всех Переверзевых, Клейнмихель, Виновников моей весны, Лишенной денег и комфорта? И не достойны ли аборта Они из памяти моей? Все вы, Нелидовы и Дуки, Лишь призраки истлевших дней, Для слуха лишь пустые звуки… Склоняясь ныне над сумой, Таю, наперекор стихии, Смешную мысль, что предок мой Был император Византии!.. Но мне не легче от того, А даже во сто раз труднее: Я не имею ничего, Хотя иметь как будто смею… И если бы я был осел, Четвероногая скотина, Я стал бы греческий престол Оспаривать у Константина!.. Но, к счастью, хоть не из людей, Я все же человек и, значит, Как бедность жизнь мне ни собачит, Имею крылышки идей, Летя на них к иному трону. Ах, что пред ним кресты царьков? Мне Пушкин дал свою корону: Я — тоже царь, но царь стихов! 5 Из жизни мамы эпизоды, Какие, по ее словам, Запомнил, расскажу я вам: Среди помещиков уроды Встречались часто. Например, Один из них, граф де Бальмер, Великовозрастный детина, Типичный маменькин сынок, Не смел без спроса рвать жасмина И бутерброда съесть не мог; Не смел взглянуть на ротик Лизин, Когда был привозим на бал. Таких детей воспел Фонвизин И недорослями назвал. Другой потешный тип — Фонтани: Тот ростом просто лилипут, Любил вареники в сметане И мог их скушать целый пуд. Он был обжорою заправским, Чем славился на весь уезд, Шатаясь по приемным графским, Выискивая в них невест. Был и такой еще помещик, Который, взяв с собою вещи И слуг, в чужой врывался дом, Производя в сенях содом; И, окружен детьми чужими, Взирая на чужих детей, Считая их семьей своей, Кричал рассеянно: «Что с ними Я буду делать? Чем, о чем Я накормлю их? Ах, зачем Такое у меня семейство?» А вот пример «эпикурейства»: Вблизи Щигров жил-был один Мелкопоместный дворянин, Который так свалился низко (Причин особых не ищи!), Что чуть ли не без ложки щи Лакал из миски… Эта миска — Его единственный сосуд. Когда же предводитель, суд Над ним чиня, его поставил В условья лучшие, сей Павел Иваныч Никудышный взял И долго жить всем приказал, — Что называется, не вынес: Людская жизнь не по нутру Пришлась ему, и поутру Он умер, так и не «очинясь В чин человека»… Как-то раз Вкатил в Гремячку тарантас: Пожаловала в нем Букашка, Одна помещица из Горст, А вслед за ней ее Палашка Неслась галопом 20 верст! Шел пар от лошадей и девки… Еще бы! Как не шел бы пар! Какие страшные издевки! Какая жуть! Какой кошмар! Одна соседка-белоручка Весьма типичною была: Любовь помещица звала: «Сердечновая закорючка». Никто, пожалуй, не поверит, Но вот была одна из дев, Что говорила нараспев: «Ах, херес папочка мадерит, Но к вечеру он примет вас, Когда перемадерит херес…» — Какая чушь! какая ересь! Неисчерпаемый запас Дворянской жизни анекдотов! Но чем же лучше готтентотов Голубокровь и белокость? Вбиваю я последний гвоздь, Гвоздь своего пренебреженья, В анекдотический сундук, Где в кучу все без уваженья Мной свалены, будь то сам Дук, Будь то последняя букашка… О, этот смех звучит так тяжко!..