Страница 75 из 83
Он гордо и хладнокровно смотрел через плечо на маленького дьякона, который ядовито на него наскакивал.
— Мы должныбыть безжалостными — это наша святая обязанность, — усердствовал он. — Куда скатится церковь, если мы не будем ревностно копить, экономить и бдеть целыми днями… И чем жальче подношение, чем больше пота, крови и бедности отпечатано на нём, тем благосклоннее взирает на него Господь… Вы один из нас, господин Экхоф, вы знаете, каким законам мы подчиняемся, и вы сделаете всё, чтобы добыть деньги… Я умываю руки! Я и так сделал более возможного — я унизился перед неверующим!
Он деревянными шагами пошёл к двери.
И тут к поникшему бухгалтеру подбежала фрау Хелльдорф.
— Отец, — сказала она дрожащим голосом, — я могу тебе помочь. Ты знаешь, мне от покойной матушки досталось семь сотен талеров, а остальное добавит, конечно, мой деверь, который скопил немного денег.
Экхоф развернулся, как будто этот нежный голос был сокрушительным и потрясающим громом страшного суда. Он с окаменевшим лицом посмотрел на свою дочь и оттолкнул её.
— Прочь, прочь! Я не хочу твоих денег! — закричал он и, ковыляя, побрёл вслед за дьяконом.
— Успокойтесь, милая, — сказал господин Клаудиус плачущей женщине. — Не хватало ещё, чтобы вы бросили в эту ненасытную пасть ваши последние деньги!.. Я был вынужден проявить суровость — по отношению к этой самонадеянной касте невозможно быть достаточно строгим… Но не беспокойтесь — всё будет хорошо.
Пока все негодующе обсуждали происшедшее, он прошёл в комнату больного, где я в полумраке сидела у кровати. Прислушиваясь, он склонился над моим отцом, безучастным ко всему происходящему и беспрерывно что-то бормочущему.
— Он счастлив в своих фантазиях, он в солнечной Греции, — прошептал мне господин Клаудиус после небольшой паузы. Он стоял совсем рядом со мной… Я быстро схватила обеими руками его правую руку и прижала её к губам… Я искупила мой проступок, мою грубость по отношению к нему.
Он покачнулся, но не произнёс ни слова. Он положил мне руку на макушку, отогнул мою голову назад и глубоко и вопрошающе посмотрел мне в глаза — ах, как тяжело лежали веки на его прекрасных, синих, звёздных очах!
— Теперь всё хорошо между нами, Леонора? — спросил он наконец сдавленным голосом.
Я усердно закивала головой, забыв о том, что между нами всё ещё стоит мрачная тайна.
31
Много дней отец балансировал на грани жизни и смерти. То буйное помешательство, в приступе которого он учинил пожар в «Усладе Каролины», было не сумасшествием, как я боялась, а пароксизмом нервной болезни, незаметно гнездившейся в нём уже несколько дней. Опасность, нависшая над его жизнью, была очень серьёзной, и я днями и ночами сидела у его постели, упрямо веря, что смерть не осмелится потушить тлеющую искру жизни, пока я стерегу больного не смыкая глаз… Я не знаю, испугалась ли она меня на самом деле, но она отступила, и после недели невыразимого страха врачи объявили, что жизнь больного вне опасности. Кроме фрау Хелльдорф, мне помогала ещё одна опытная сиделка. Придворный врач герцога, присланный лично его высочеством, проводил много времени в «Усладе Каролины», неустанно заботясь о «драгоценной жизни знаменитого учёного»… Предположение о том, что история с монетами пошатнёт положение отца при дворе, оказалось ошибочным — никогда ещё герцог не был так любезен и участлив, как в это тяжёлое время. Ежедневно по нескольку раз в день прибывали его посыльные, чтобы осведомиться о состоянии больного, а следом за ними появлялись и в разной степени разряженные лакеи придворной камарильи, вновь угодливо-любезной и почтительной.
В главном доме тоже обустроили комнату для больного — тёмную, плотно занавешенную… Господин Клаудиус при том роковом падении больно вывихнул себе руку. Кроме того, едкий дым и слепящее пламя привели к воспалению глаз, да такому сильному, что врачи вначале опасались худшего. Я неописуемо страдала, потому что мне нельзя было видеть его. Но когда доктора выгоняли меня из комнаты отца на улицу, чтобы я глотнула свежего воздуха, я бежала в главный дом и не успокаивалась до тех пор, пока не выходила фройляйн Флиднер и не рассказывала мне лично о состоянии больного… Среди своих страданий он не забыл про Леонору. Подоконники и столы в моей комнате превратились в клумбы фиалок, ландышей и гиацинтов — при входе в комнату меня окатывала волна весенних запахов… Придворный врач шутил, что вересковая принцесса в ближайшее время умрёт поэтической смертью от цветочных ароматов, а старый Шефер, усмехаясь, рассказывал мне, что в теплице стало пусто, как в пустыне, отчего старший садовник ходит со зверским лицом… Фрау Хелльдорф, врачи, сиделка, все, кто хотел проветриться от пропитанного лекарствами воздуха больничной палаты, сбегали в мою роскошно украшенную комнату; только один человек смотрел на неё неодобрительно, и это была моя тётя Кристина.
Пока отец был без сознания, она ежедневно приходила навестить меня. При звуке её лёгких, порхающих шагов я начинала дрожать, потому что её первое появление у постели больного глубоко меня потрясло. Грациозно повернув свою красивую голову, она поглядела на запавшее лицо больного и прошептала:
— Дитя, готовься к худшему — он скоро встретит свой конец.
С этой минуты я стала её бояться; но когда она однажды появилась в моей комнате, во мне пробудилась неприязнь и злоба по отношению к ней.
— Боже, как чудесно! — вскричала она и захлопала в свои розовые ладоши. — Сердечко моё, у тебя, видимо, полно денег на булавки, если ты можешь позволить себе такую неслыханную роскошь!
— Я цветы не покупала — господин Клаудиус велел украсить комнату, — сказала я оскорблённо. — Я — и роскошь!
Она взвилась, и я в первый раз увидела, что взгляд этих прекрасных, мягких глаз может быть острым как бритва.
— Это твоякомната, Леонора? — спросила она резко.
Я подтвердила.
— Ах, дитя, тогда это заблуждение с твоей стороны! Ну-ну, это совершенно простительно, ты всего лишь ребёнок! — сказала она, добродушно улыбаясь, и шутливо погладила меня по щеке своим бархатным пальчиком. — Я смотрю, старый Шефер совсем помешался на цветах — он забил ими твою комнату так, что можно задохнуться! Ах, озорница, ты, по-моему, ходишь у него в любимицах!.. Такому мужчине, как господин Клаудиус, такому серьёзному, погружённому в своё несчастливое прошлое человеку — я знаю это от тебя и фрау Хелльдорф — не придёт, конечно, в голову осыпать дарами своих оранжерей скромного — не обижайся, мышка — миниатюрного подростка.
Я промолчала и постаралась скрыть свою неприязнь. Её заявления могли меня повергнуть в уныние, поскольку нельзя было отрицать, что рядом с ней, богиней Юноной, я была маленьким, незначительным созданием — но цветы были всё-таки от господина Клаудиуса, я это точно знала, и эта упоительная уверенность таилась глубоко в моём сердце… Моя тётя больше не заходила ко мне комнату, она уверяла, что даже одно краткое пребывание в «атмосфере теплицы» вызвало у неё ужасную головную боль… Странно, что этой красивой женщине с мягким голосом и грациозными движениями не удалось подружиться с обитателями швейцарского домика. Старый Шефер сразу же делал укоризненное лицо, как только я заговаривала о тёте Кристине, и высказывался в том духе, что его хорошенькая, чистенькая комнатка выглядит неподобающе — дама не прикасается к тряпке для пыли и, похоже, не знает, для чего в стены вбиты гвозди — её платья валяются на полу; ну а фрау Хелльдорф всерьёз рассердилась, когда однажды увидела, как я даю тёте деньги.
— Вы просто грешите, — сказала она мне наедине, — поскольку сознательно поддерживаете лень и расточительность… У неё в комнате стоят столы, забитые лакомствами — этой женщине должно быть стыдно есть устриц и маринованных угрей, а за диваном держать бутылки с шампанским — и позволять вам за всё это платить!.. Вы не должны этого делать!.. Она может сама зарабатывать себе на хлеб, давая уроки пения — её голос уже не тот, но у неё прекрасная школа!