Страница 43 из 119
Михаил (сухо). Нет, я просто хочу быть полезным и дорогим работником. Я буду инженером.
Рогачева. Ну, что ж, это выгодно. Только до этого вам еще далеко. Учиться много надо. А Сухов наверное будет предводителем дворянства. Он очень милый, и вам не следует бранить его.
Входит Рогачев. Он смотрит на Мишу с притворным выражением удивления и говорит:
— А я думал, Миша, что уж вы ушли.
Михаил. Мне надо с вами поговорить.
Рогачев. Послушаем.
Садится и закуривает папиросу. Вид у него легкомысленный и веселый.
Михаил. Я люблю Катю.
Рогачев. Утешил!
Катя (решительно). И я люблю Михаила.
Рогачева (укоризненно). Очень хорошо, нечего сказать! Есть чем похвастаться!
Рогачев. А сколько вам лет, Миша?
Михаил. Восемнадцать. Я, правда, еще очень молод. Но это ничего не значит. Я уже и теперь зарабатываю уроками. Через год я буду студентом. Студенты многие женатые. Одним словом, я прошу Катиной руки. Мы подождем год, и когда я буду студентом, мы повенчаемся.
Рогачева. Восхитительно!
Рогачев и Рогачева смеются.
Рогачев. Ромео и Юлия, трогательная драма!
Рогачева. Вы, Миша, доучитесь сначала, а уж потом думайте о таких глупостях. Вы еще мальчик и ничего не имеете.
Михаил. Я люблю Катю и не могу без нее жить.
Рогачева. Она еще совсем девочка, и вам не следует кружить ей голову. А тебе, Катя, стыдно!
Катя. А тебе, мама, не стыдно было, когда ты полюбила папу?
Рогачева. Так ведь мне тогда не шестнадцать лет было!
Михаил. Значит, вы мне отказываете?
Рогачев. А вы что думали? И вы уж лучше бы к нам не ходили. Хорошего мало.
Катя. А три рубля у него взяли!
Рогачева (строго). Катя, не говори глупостей! Его деньги не пропадут. Ну, пойдем, Константин Федорович. С ним нечего разговаривать, надо сказать его родителям.
Рогачев и Рогачева уходят.
Катя и Михаил смущенно смотрят друг на друга. Заря пылает на небе и бросает пламенеющий отсвет на их смущенные лица.
Катя (растерянно). Ну вот, кончено. Что же нам теперь делать? Да уж, видно, одно остается.
Из-за сцены слышен голос Чернецова:
— Михаил здесь?
Входят Чернецов и Чернецова.
Чернецов — земский врач. Ростом мал. Худощавый и весь серенький. Его крылатка слишком широка. В руках у него толстая суковатая палка. Он носит синие очки. Курит очень много. Угрюм, вдумчив и принципиален. Любит играть в шахматы. Веселенькие стишки, которые он любит цитировать, странно противоречат угрюмости его лица. Говорит низким голосом, а стихи читает искусственным басом.
Чернецова — тоже, как и муж, мала и суха. Волосы, уже начинающие седеть, у нее острижены довольно коротко и вьются. Она носит светло-синие очки. Курит еще больше, чем муж, и еще принципиальнее его. Одета всегда в черное. На голове — канотьерка с черною лентою. Смотрит серьезно и вдумчиво, и когда она слушает кого-нибудь молча, то кажется, что она не одобряет того, что слышит. Катя и Михаил смущенно молчат.
Чернецов. Ну вот и я. Здравствуйте, Катя. Ваш папа дома?
Катя. Здравствуйте, Алексей Иванович. Папа дома. Здравствуйте, Мария Петровна.
Чернецова. Мой Алексей Иваныч дня без шахматов прожить не может.
Чернецов.
Чернецова. Я удивляюсь, Алексей Иваныч, что ты так любишь цитировать буржуазные стишонки. Точно ты не знаешь настоящих, хороших стихов.
Чернецов. Иду я сегодня утром мимо речки и вижу очень живописную картину: Екатерина Константиновна, приподнявши юбочки, переходит речку вброд. Коленки открытые, на лице блаженство, в руке большой букет цветов, и вообще очень живописно.
Чернецова. Алексей Иванович, ты должен был отвернуться.
Чернецов. Принципиально ты права. Я и отвернулся. Сначала я думал, что это — глупенькая Лилит. Гляжу, — а это наша умненькая Катя.
Катя убегает, смеясь.
Чернецова. А ты, Михаил, все с Катею?
Михаил. Я ее люблю.
Чернецов. Напрасно. Ты — мальчик умный, а она — девочка пустенькая, малоразвитая и буржуазная.
Михаил. Она — прелесть и один восторг! И какая же она буржуазка! Она не похожа на кисейную барышню, и из нее выйдет хорошая пролетарка.
Чернецов. Из чего ты это заключаешь?
Михаил. Да вот, например, она босая все лето ходит.
Чернецов. Ты, Михаил, очень наивен.
Михаил. Она посмотрит, — и все словно радуется. Да нет, вы не можете этого понять.
Чернецов. Где уж нам!
Михаил. Почему же углекислота?
Чернецов. Да уж так написано. Из песни слова не выкинешь.
Михаил. Я ее люблю.
Чернецов. Углекислоту? Напрасно.
Михаил. Я люблю Катю.
Катя возвращается и несет цветы в двух зеленых вазах из обожженной глины.
Чернецова. Откуда у вас эти цветы? У вас таких, кажется, не было.
Катя. Я стащила у Луногорских.
Чернецова. Стащили! Разве это можно?
Катя. Ну, они не рассердятся.
Чернецова. А вы признаете частную собственность на продукты труда?
Катя. Да ведь и вы, Мария Петровна, против частной собственности. Ведь вы — марксистка.
Чернецова. Я отрицаю частную собственность только на орудия производства, а не на продукты труда.
Катя. Все равно.
Чернецова. Далеко не все равно.
Чернецов.
Чернецова. Меня возмущает эта беспринципность.
Катя. Луногорские очень богаты. Что им сколько-нибудь цветочков!
Чернецова. Легкомыслие и полнейшая беспринципность. И зачем вы всегда заставляете Михаила быть с вами?
Катя. Он сам.
Михаил. Я сам.
Чернецова. Видите, как он повторяет ваши слова.
Катя. У него и своих слов много.
Чернецова. Он еще совсем мальчик, и вы напрасно кокетничаете с ним.
Катя (с реверансом). Я еще тоже девочка. Мне где же еще кокетничать! Я едва умею лепетать.
Чернецова. Вы, Катя, ужасно легкомысленны, и в вашем возрасте это даже странно. Можно не удивляться вашей беспринципности — это не от вас зависит, — но такое легкомыслие!
Катя (делает реверанс и уходит через сад. Проходя за куртинами, говорит, как цыплят скликая). Принцип, цып, цып, цып!
Михаил. Катя, что ты делаешь?
Катя. Мои принципы зову, — может быть, они найдутся. Цып, цып, цып, принцип! Цып, цып, цып! (Приплясывая и напевая эти слова, убегает в глубину сада.)