Античная лирика

К Афродите Тайная, кротко прими в благодарность себе от скитальца, Что по своей бедноте мог принести Леонид: Эти лепешки на масле, хранимые долго оливы, Свежий, недавно с ветвей сорванный фиговый плод, Малую ветку лозы виноградной с пятком на ней ягод, Несколько капель вина — сколько осталось на дне… Если, богиня, меня, исцелив от болезни, избавишь И от нужды, принесу в жертву тебе я козу. Афродита в Спарте Молвил однажды Киприде Эрот: «Одевайся в доспехи, Или из Спарты уйди! Бредит наш город войной». Но, усмехнувшись, сказала она: «Как была безоружной, Так и останусь, а жить все-таки в Спарте хочу». Нет у Киприды доспехов: бесстыдники лишь утверждают, Не знатоки, будто здесь ходит богиня в броне. «Эрот» Праксителя В Феспиях чтут одного лишь Эрота, дитя Афродиты, И признают только тот образ Эрота, в каком Бога познал сам Пракситель, в каком его видел у Фрины И, изваяв, ей как дань собственной страсти поднес… «Афродита Анадиомена» Апеллеса Киприду, вставшую сейчас из лона вод И мокрую еще от пены, Апеллес Не написал здесь, нет! — воспроизвел живой, Во всей ее пленительной красе. Смотри: Вот руки подняла, чтоб выжать волосы, И взор уже сверкает страстью нежною, И — знак расцвета — грудь кругла, как яблоко. Афина и жена Кронида говорят: «О Зевс, побеждены мы будем в споре с ней». «Прочь от лачуги моей убегайте…» Прочь от лачуги моей убегайте, подпольные мыши! Вас не прокормит пустой ларь Леонида. Старик Рад, коли есть только соль у него да два хлебца ячменных, Этим довольными быть нас приучили отцы. Что же ты, лакомка, там в уголке понапрасну скребешься, Крошки от ужина в нем не находя ни одной? Брось бедняка и беги поскорее в другие жилища, Где ты побольше себе корма добудешь, чем здесь. «Не подвергай себя…» Не подвергай себя, смертный, невзгодам скитальческой жизни, Вечно один на другой переменяя края. Не подвергайся невзгодам скитанья, хотя бы и пусто Было жилище твое, скуп на тепло твой очаг, Скуден был хлеб твой ячменный, мука не из важных, хотя бы Тесто месилось рукой в камне долбленом, хотя б К хлебу за трапезой бедной приправой единственной были Тмин, да порей у тебя, да горьковатая соль. Призыв Приапа Время отправиться в путь! Прилетела уже щебетунья Ласточка; мягко опять западный ветер подул, Снова луга зацвели, и уже успокоилось море, Что под дыханием бурь волны вздымало свои. Пусть же поднимут пловцы якоря и отвяжут канаты; Пусть отплывает судно, все паруса распустив! Так я напутствую вас, Приап, охраняющий пристань: Смело с товаром своим в путь отправляйся, пловец! Анакреонту Смотри, как от вина старик шатается Анакреонт, как плащ, опустясь к ногам его, Волочится. Цела одна сандалия, Другой уж нет. Но все еще на лире он Играет и поет, все восхваляет он Бафилла иль, красавец Мегистей, тебя… Храни его, о Вакх, чтоб не упал старик. Гомеру Звезды и даже Селены божественный диск затмевает Огненный Гелий собой, правя по небу свой путь. Так и толпа песнопевцев бледнеет, Гомер, пред тобою, Самым блестящим огнем между светилами муз. Эринне Деву-певицу Эринну, пчелу меж певцами, в то время Как на лугах пиерид ею срывались цветы, В брачный чертог свой похитил Аид. Да, сказала ты правду, Умная девушка, нам, молвив: «Завистлив Аид». Теллену Это могила Теллена. Под насыпью малою старец, Первый умевший слагать песни смешные, лежит. Диогену Мрачный служитель Аида, которому выпала доля Плавать на черной ладье по ахеронским ведам, Мне, Диогену-собаке, дай место, хотя бы и было Тесно от мертвых на нем, этом ужасном суднé. Вся моя кладь — это сумка, да фляжка, да ветхое платье; Есть и обол — за провоз плата умерших тебе. Все приношу я в Аид, чем при жизни своей обладал я, После себя ничего я не оставил живым. Автоэпитафия От Италийской земли и родного Тарента далеко Здесь я лежу, и судьба горше мне эта, чем смерть. Жизнь безотрадна скитальцам. Но музы меня возлюбили И за печали мои дали мне сладостный дар. И не заглохнет уже Леонидово имя, но всюду, Милостью муз, обо мне распространится молва. На киника Сохарея Посох и пара сандалий, добытых от Сохарея, Старого киника, здесь, о Афродита, лежат С грязною фляжкой для масла и с полною мудрости древней, Очень дырявой сумой — или остатком сумы, А положил их в обильном венками преддверии храма Родои-красавец за то, что полонил мудреца. Эпитафия Фидону Вечность была перед тем, как на свет появился ты, смертный; В недрах Аида опять вечность пройдет над тобой. Что ж остается для жизни твоей? Велика ль ее доля? Точка, быть может, одна — если не меньше того. Скупо урезана жизнь, но и в ней не находим мы счастья; Хуже, напротив, она, чем ненавистная смерть. Лучше беги от нее, полной бурь, и, подобно Фидону, Критову сыну, скорей в пристань Аида плыви.