Негасимое пламя

Куда ни глянь…

Возник какой-то новый звук: он не имел отношения ни к кораблю, ни к парусам, ни к ветру Тяжелый удар, а следом долгий, затихающий рев, несоотносимый ни с чем услышанным во время нашего вояжа по морям, с ограниченным репертуаром красок и звуков нашего путешествия…

Ну разумеется! Что-то твердое! Ряды этих кошмарных волн бьются о скалы! Я вскочил на ноги и открыл рот, чтобы заорать, и тут подошвы резиновых сапог скользнули, я вмиг пролетел полуют и врезался в поручень под фонарем, у левого борта. Я попытался закричать — ведь встреча со скалой в такой шторм невероятно опасна! — но удар вышиб из меня дух. Не знаю, как я не сломал поручень и не окончил жизнь в масляной воде. К счастью, столбик, в который я врезался, прогнил чуть меньше, чем остальные части судна. Я поспешно вскарабкался на прежнее место, как будто там было безопаснее. Падение поубавило мне и спеси, и гордости, оставив одну только панику.

Я огляделся: мы шли на подъем. На четверть мили вокруг вздымались волны, кошмарные черные горы под зловещим предутренним небом — темные, мерцающие кручи, жидкие кручи — как передать их невероятную ужасающую величину? Ведь, строго говоря, три огромных, двигающихся утеса, между которыми мы терялись, были всего лишь рябью на воде — выросшей до колоссальных, немыслимых, гигантских размеров! К этой воде надо было подходить с каким-то другим измерением. По сути, ей не было до нас дела, она не была враждебна и вовсе не ставила целью нас изничтожить. Мнилось, что если приложить ухо к переливающейся черноте, можно услышать биение ее жизни, трение одних частиц о другие. Я вспомнил, как трутся о корпус корабля связывающие его канаты, и в сердце не осталось ничего, кроме страха. Все тот же глухой ропот и утихающий рев слышался откуда — то неподалеку, в пределах видимости человека, рискнувшего, скажем, залезть на мачту — мысль, от которой меня затошнило, — или какого-нибудь великана, величиной с ближайшую волну. Неужто там действительно земля?

Заря никак не могла пробиться сквозь тучи. Ее слабый свет оттенял черноту моря там, где над ним в облаках зияли разрывы. Я еще постараюсь подобрать слова, способные описать, что творилось в тот странный час между ночью и днем. Корабль вздымало одной волной, а сзади уже подкатывала другая: до сих пор не знаю, откуда они брались. На мелководье нас не занесло, это точно. Вокруг, на многие сотни, а то и тысячи миль, дно — устойчивая земная твердь — находилось на невероятной глубине, под тоннами и тоннами жидкости. Может быть, мы попали в течение, которое веками путешествовало по дну мира, неся в себе разрушительную силу? Как бы то ни было, волны, преследующие нас, стали и круче, и острее. Примерно на милю с каждой стороны, там, куда не попадало спасительное масло, каждая волна — я говорю «волна», потому что попросту не могу подобрать другого слова — вставала отвесной стеной, а потом медленно наклонялась и падала! При этом она сперва шипела, а потом с грохотом валилась на воду — акры, мили рушащихся стен, оглушительный, неописуемый гром! Меня точно по ушам били… Вскоре я уже ничего не слышал — оставалось только глазеть. Когда волна рушилась, невидимый воздух словно обретал плоть, и над морем проносилась полоса брызг и пены. Это и был воздух — воздух, вытесненный падением водяной горы: он разлетался во все стороны со скоростью пушечного ядра. Море по обе стороны корабля разбушевалось, пена вставала выше шкафута, выше поручней на шканцах и полубаке. Над водой торчал только ют, где я цеплялся за поручни израненными руками. Внезапно та вода, которую раньше сдерживало масло, хоть и не вспенилась, но поднялась и плавно перекатилась через полуют. Птица, парящая в этот момент над темной пропастью моря, не увидела бы ничего, кроме черной бездны и торчащих из нее мачт. Как только волна схлынула, я огляделся и увидел, как судно карабкается вверх, с полубака льют потоки, а шкафут только-только показался из-под воды. Еще два паруса порвало в клочья — наверняка теми самыми жуткими порывами воздуха!

Оставаться было невозможно. Я попробовал сдвинуться с места, но поскользнулся. Нас подстерегла новая, довольно курьезная опасность. Несмотря на осмотрительность, с которой Чарльз хранил тюки с маслом на корме вместо носа, оно все-таки пролилось на палубу. Пробираясь вдоль поручней к трапу, я большую часть пути скользил, спотыкался и падал на колени. Высоко надо мной «разговаривали» паруса.

Командование взял на себя Андерсон. Он стоял у штурвала, а Камбершам, расставив ноги, держался за поручень у правого борта и шевелил губами — судя по всему, что-то докладывал капитану. Только тогда я понял, как серьезно оглушил меня грохот волн. Я постоял у полуюта, пока ко мне мало-помалу вернулся слух. На носу распоряжался Бене: он послал матросов на ванты, к порванным парусам, хотя, на мой взгляд, там мало что можно было сделать. Не добьет ли нас этот новый удар? Наверное, я давно уже наделил наше судно чувствами и полагал, что в любую секунду оно откажется от неравной борьбы с океаном, вовсе не предназначенным для парусных судов — особенно для такого старого корыта.

Те паруса, что избежали повреждений, надулись от ветра, и среди них сновали подчиненные Бене. Ветра хватало для того, чтобы, не подвергаясь особой опасности, идти в нужную сторону. Огромные водяные горы, словно почуяв, что та, последняя, обрушившаяся на нас морской лавиной, стала венцом всего шторма, сменились более мелкими волнами.

Я услышал голос Чарльза — еле-еле, словно губы у него были разбиты, он доложил:

— Ветер сменился, сэр. Можно ставить стаксели.

Капитан взглянул сперва на корму, потом на него.

— Вы целы?

Чарльз с трудом поднялся на ноги.

— Да, сэр.

— Ставь стакселя!

Капитан повернулся ко мне, хотел было что-то сказать, но передумал и зашагал к носу.

(15)

Понадобился не только этот, но и весь следующий день, чтобы капитан Андерсон и офицеры навели на корабле хоть какое-то подобие порядка. Одна только уборка разлитого по палубам масла потребовала усилий всего экипажа, солдат и переселенцев!

Масло было повсюду. Грот-мачту измазало футов на пятнадцать в высоту — во всяком случае, именно так утверждал Бейтс. В коридоре переборки и двери перепачкались на высоту трех футов, масло просочилось даже в каюты! Времени на разговоры о панике, охватившей людей, когда они едва не утонули, просто не было, хотя капитан, похоже, пришел в ярость, когда понял, в каком положении оказался. Бросить вахту у штурвала — провинность, требующая самой суровой кары. Я говорю это не с негодованием, а по зрелом размышлении: на любом другом корабле виновных постигло бы наказание. Без сомнения, рулевые бросили пост и попытались спрятаться, испугавшись бушующих волн. Как сказал однажды Чарльз: «Люди, как и канаты, имеют предел прочности». Их поступок граничил с открытым бунтом — злейшая провинность для любого матроса.

И вместе с тем — ничего не поделаешь. Меньшинство, пусть и облеченное официальной властью, не могло обеспечить безоговорочного послушания. Очевидно, что матросы были измучены донельзя. Погода жуткая, плавание затянулось, запасы пищи таяли с каждым днем, а питье почти вышло. Топлива осталось совсем мало, и горячая вода стала роскошью, недоступной даже для дам! Корабль еле держался. Откачка воды, пусть и не такая напряженная, как во время шторма, превратилась в каждодневную, рутинную обязанность для людей, и без того надорванных тяжким трудом и скудным питанием.

Как бы то ни было, судно привели в порядок: отскребли, отчистили, отскоблили, отдраили и оттерли так, что человек с матросской выучкой мог держаться на ногах. Паруса, которые можно было спасти, расстелили и залатали. Несмотря на все наши лишения, в веревках и парусине недостатка не наблюдалось. В приличную погоду шла рыбная ловля, хотя добыча была небогатой и проходила мимо меня. Рыба не особо соблазнялась наживкой, забрасываемой в море с огромного судна. Возможно, среди морских жителей ходили недобрые слухи о странной рыбине по имени Человек! Частенько мимо проплывали киты, и, как мне доложили, мистер Бене выдумал несколько способов поохотиться. Несмотря на большое количество умельцев в разных областях, команда, однако, отнеслась к его предложениям с прохладцей — особенно к идее изготовления гарпуна со взрывчаткой.