Страница 50 из 65
— Но вас вчера не было.
— А когда был обыск? — спросил Алекс.
— Почти сразу, как мы пришли на место работ… где-то около десяти.
— Вот видите! Значит, деньги он мог найти только накануне, то есть четвертого, но тогда он бы обязательно мне сказал.
Гловер молчал, что-то обдумывая.
— Что же делать? — спросил Шеллен. — Ведь его расстреляют. Нужно провести расследование. Необходимо связаться со Смарфитом…
— Смарфит в курсе, а расследование проведут без нас, — проворчал Гловер.
— Хардисон говорил, что комендант лагеря хороший человек. Нужно сообщить в Радебойль…
Флайт лейтенант раздраженно качнул головой:
— Не говорите чепухи. В такой ситуации комендант, каким бы расхорошим он ни был, не смог бы отстоять и собственного сына. Буквально три дня назад они расстреляли своего унтер-офицера за несколько обручальных колечек, а тут сто рейхсмарок…
— Сто? — Алекс вдруг напрягся, пристально посмотрев на командира. — Погодите… одной купюрой?
— Да, а что? — Гловер, в свою очередь, тоже внимательно посмотрел в глаза офицера. — Вам все-таки что-то известно, Шеллен?
— Сэр, вы лично видели эти деньги?
— Разумеется! «Хорьки» тыкали бумажкой мне прямо в лицо.
— Как выглядела купюра?… Подождите… сэр, постарайтесь вспомнить…
Макс Гловер хотел было уже вспылить, но почувствовал, что Шеллен задает свои вопросы неспроста. Он задумался.
— Такая серая… почти новая… с одного края немного обожжена…
— Вот! — едва не закричал Алекс. — Уголки обгорели, причем немного, что означает, что банкнота находилась в одной толстой пачке. Сэр, нужно немедленно позвать сюда Осмерта!
— Осмерта? — удивился Гловер. — Для чего? Впрочем, его все равно нет.
— Как нет?
— Заболел и отправлен в базовый госпиталь…
— Когда? — вскричал Алекс.
— Как раз в то утро, пятого. Слушайте, Шеллен, давайте-ка уже выкладывайте все, что знаете, черт бы вас побрал!
Алекс рассказал все, что знал про деньги, про взаимоотношения Каспера и Осмерта, включая историю с закрытым краном топливного бака.
— Да-а, — покачал головой Гловер. — Час от часу не легче. Ну и что теперь прикажешь делать? Чтобы разоблачить этого прохвоста, придется рассказать о том, как ты ему помог с этими деньгами. Тебя самого тут же поставят к стенке. А других доказательств у нас нет. Немцы решат, что мы сваливаем вину на Осмерта только потому, что его сейчас нет поблизости.
— Как же быть?
Гловер покачал головой.
— У меня плохие предчувствия, — произнес он после долгого молчания. — Завтра по этому случаю должен приехать комендант. Я, конечно, сделаю все, что смогу, но… но у меня очень плохие предчувствия.
Рано утром Алекс, Гловер и капеллан Борроуз были доставлены к месту суда над мародерами. Их присутствие требовалось для соблюдения необходимых формальностей. Вообще-то для этого достаточно было и двоих, но Гловер настоял на третьем представителе от военнопленных, чтобы иметь независимого переводчика. Кандидатура Борроуза, чьи услуги как священника в данной ситуации были вполне уместны, возражений у немцев не вызвала.
Под присмотром охранника они долго ждали возле двухэтажного серого здания, на фасаде которого был растянут красный баннер со свастикой и где, по всей видимости, располагался один из партийных комиссариатов. Им не повезло: вместо Груберхайнера приехал его заместитель, человек абсолютно равнодушный к судьбе пленных. Он неплохо говорил по-английски и все время пытался прервать рассказ Гловера об обстоятельствах дела, а предложение флайт лейтенанта отказаться всем отрядом от ежемесячных выплат в обмен на жизнь их невиновного товарища встретил презрительной ухмылкой.
— Вам и так никто ничего не будет больше платить. И вы это знаете. И не надо здесь устраивать торг…
Попытки капеллана тоже ни к чему не привели. Майор с зелеными петлицами чиновника Люфтваффе сказал только, что он не судья и, тем более, не адвокат. Алекс Шеллен, попытавшийся было привести дополнительные доводы, получил приказ майора вообще не вмешиваться, иначе его отправят обратно в лагерь.
Когда их провели в зал суда, Каспер был уже там. Судьи — партийный ляйтер, полицейский офицер и пожилой человек в штатском сидели за общим столом. За исключением двух стоявших полицейских, все остальные, включая Каспера, разместились на скамьях напротив. Отсутствие представителей обвинения и защиты указывало на то, что это трибунал.
Ляйтер зачитал короткое обвинение, которое мужчина в штатском перевел на ломаный английский. Каспер не признал себя виновным. Он выглядел растерянным то ли от свалившегося на него несчастья, то ли от того, что неожиданно увидал своих.
Вызвали первого и, как выяснилось потом, единственного свидетеля, которого сочли нужным пригласить. Им оказался охранник Ганс Мёбиус, известный всем пленным под кличкой Гвоздодер. Поговаривали, что он — бывший вор-карманник, из тех, кого выпускали теперь из лагерей, чтобы подлатать прорехи Вермахта в самых его неприглядных местах. Худой, как жердь, с насупленными бровями на вечно не бритой физиономии и поредевшими от цинги или кастета неровными зубами, этот тип с первой минуты производил неприятное впечатление.
Со слов Мёбиуса выходило, что он некоторое время наблюдал за Уолбергом, а потом взял да и обыскал его. Трибунал был удовлетворен и собирался уже отпустить свидетеля, но Макс Гловер встал и попросил слова.
— Раз уж мы здесь, разрешите задать вопрос свидетелю, — спросил он через Алекса.
Ляйтер нехотя разрешил.
— Что побудило вас произвести обыск именно этого человека? — обратился Шеллен к охраннику, указывая на своего друга.
— Он давно казался мне подозрительным, — ответил тот.
— Что значит давно? Почему вы не обыскивали его раньше? Почему именно вчера утром, когда нас только привели на работу? Вам кто-то подсказал?
Алекс уже не переводил вопросы Гловера, который только кивал в знак согласия, а говорил от себя.
— Никто мне ничего не подсказывал. Господин оберберейхсляйтер, — охранник обратился к судье с партийными петлицами на коричневом пиджаке, — мне нечего добавить. А этого, — он ткнул пальцем в Шеллена, — вчера вообще не было.
— Может быть, вы тоже причастны к преступлению? — с ехидством спросил Алекса ляйтер.
— Нет. Во всяком случае, сегодня утром я тщательно проверил свои карманы. Но я знаю совершенно точно, что военнопленный Уолберг ни в чем не виновен. Деньги ему подложили, возможно ночью. Ведь это так просто — сунуть в карман куртки скрученную в трубочку бумажку. Почему вы не хотите рассмотреть эту версию?
Ляйтер побагровел. С ненавистью глядя на англичан, он склонился над столом и, указав вытянутой рукой на Алекса, зарычал:
— Вы не имеете права задавать суду вопросы! Вы все вообще не имеете здесь никаких прав. Молчать! Почему их трое? — обратился он непонятно к кому. — Достаточно двоих. Уберите этого!
Полицейские бросились к Шеллену и потащили его к дверям.
— Быстрей! Быстрей! — кряхтели они, выталкивая его в коридор.
Прошло не более пяти минут, когда через неплотно прикрытую дверь Алекс услыхал приговор.
— У следственной комиссии в составе оберберейхсляйтера Приттвица (председатель), майора полиции правопорядка Катте и члена магистрата Цайтеля вина обвиняемого не вызывает сомнений. В соответствии с действующими на территории Дрездена положениями о борьбе с мародерством и саботажем он приговаривается к расстрелу. Приговор не обжалуется и приводится в исполнение в течении двух часов с момента оглашения.
Алекс сел на стул, в отчаянии обхватив голову руками. Дверь отворилась. Полицейские вывели бледного словно мел Каспера и повели по коридору. Шеллен встал. Проводив друга взглядом, он направился к двери. Не обращая внимания на вскочившего следом «хорька», он распахнул ее и бросился в зал.
— Вы совершаете убийство невиновного человека! — закричал он. — После войны, господин Приттвиц, вас обязательно разыщут и повесят. Это я вам обещаю, можете не сомневаться. Завтра же все в британских лагерях узнают про оберберейхсляйтера Приттвица…