Страница 39 из 65
Они прошли к мосту по широкой правобережной отмели, лишенной застроек. Во время весенних паводков Эльба заливала эти низины, занося речным илом, но зато летом они покрывались густым зеленым ковром из луговых трав. Сейчас это была изрытая воронками, засыпанная пеплом, местами полностью выгоревшая земля с редкими клочками сухой прошлогодней травы. Как раз сюда утром четырнадцатого февраля уцелевшие после ночных налетов медсестры и врачи с помощью солдат и прибывших спасателей выносили раненых из госпиталей и горящих улиц Нового города. Здесь было легче дышать. Люди думали, что все кончилось. К одиннадцати часам около семисот человек, укрытых шинелями и одеялами, лежали вдоль этого берега. Но самолеты появились в третий раз. В то время, когда тяжелые бомбардировщики обрабатывали нетронутые еще кварталы Йоханштадта, Гроссера и северо-восточных окраин, звенья проносившихся над самой землей «Мустангов» занялись дорогами и берегами. Их легкие бомбы и пули перемешали золу и песок на этом берегу с кровью тех, кто думал, что спасся. Сейчас трупы уже убрали. Повсюду валялись простреленные одеяла, бинты, пропитанные засохшей бурой жидкостью клочья одежды.
Алекс шел по мосту и, всматриваясь в очертания левого берега, искал что-нибудь, на что откликнулась бы его память. Он сразу отметил, что громадного купола протестантской Фрауэнкирхе нет. Ажурная колокольня католической Гофкирхе стала ниже, лишившись своей маковки с острым шпилем. Стены оперы Земпера и королевского замка зияют пробоинами. Нигде не осталось и следа от крыш. Только башня ратуши устояла, возвышаясь над черными пиками выжженных изнутри развалин. И на фоне всего этого настоящим чудом было то, что уцелел этот мост, по которому они шли сейчас. Когда-то Алекс тысячу раз прошел или пробежал по нему в ту и другую сторону. Столько же раз он проехал здесь на желтом дребезжащем трамвае. И в каком бы направлении он ни шел, всегда булыжные мостовые Аугустуса приводили его на улицы самого красивого города в его жизни.
Теперь же он со страхом приближался к Террасе — каменной набережной перед Замковой площадью. Южный ветер доносил с той стороны смешанный запах гари и трупного разложения. Шеллену непроизвольно хотелось замедлить шаг, но колонна молча шла вперед. Топот ботинок да редкие выкрики охраны. И вдруг команда: «Стой!»
Метрах в ста впереди, на том месте, что было когда-то Замковой площадью, стояла большая толпа. Было видно, что ее сдерживают. По киверам Алекс различил полицейских. Им помогали солдаты. Через некоторое время стало понятно, что люди хотят пройти дальше, но их не пускают. Слышались крики и ругань, кто-то с помощью рупора требовал разойтись, угрожая применить оружие. Иногда к площади по набережной подъезжали телеги, запряженные лошадьми, мулами или быками, изредка — грузовик или легковушка. Их пропускали, и от этого крики возмущения усиливались.
— Что там? — тихо спросил Алекс стоявшего рядом Каспера.
— Власти оцепили весь центр и никого не пускают, — ответил тот. — Пару дней назад некоторые улицы даже перегородили баррикадами.
— А нас пропустят?
— Не знаю. Нас впервые ведут на ту сторону. Скорее всего заставят засыпать воронки или расчищать проезды.
Послышалась команда «Вперед!». Колонна медленно двинулась дальше, и Алекс увидел, как охрана сняла карабины с плеча. Толпа впереди стихла. Опять «Стой!». Командир конвоя подошел к полицейскому заслону и о чем-то поговорил с главным. Потом он махнул рукой, пленных под прикрытием солдат стали пропускать через узкий проход.
— Быстрей! Быстрей, — подгонял тот, что был с рупором.
По его красным петлицам с маленькими золотыми орлами и по отсутствию погон Шеллен догадался, что это партийный работник, только не знал, какого ранга.
Толпа вокруг снова ожила. Люди кричали, что хотят лишь одного — похоронить своих близких, что власти задумали что-то ужасное, что пленных врагов нельзя подпускать к изуродованным телам. Кто-то швырнул в британцев обугленной деревяшкой. Следом полетели камни вперемешку с проклятиями. В ответ раздались выстрелы в воздух. Человек с рупором кричал что-то о приказе гауляйтера расстреливать бунтовщиков и паникеров наравне с мародерами. Но только длинная автоматная очередь заставила затихнуть обезумевших от горя и неведения горожан. Кого-то для острастки схватили полицейские. Воспользовавшись паузой, солдаты стали оттеснять толпу в сторону.
Пленные, наконец, вышли на простор, обогнули изрешеченные осколками стены Гофкирхе и двинулись по Софиенштрассе. Со стороны Театральной площади в том же направлении тянулись крестьянские повозки, запряженные одной или двумя лошадьми. Одни из них были доверху нагружены соломой, на других Шеллен заметил большие канистры, прикрытые брезентом. По мере приближения к Ташенбергштрассе количество людей и повозок увеличивалось. Здесь были полицейские, солдаты, курсанты, эсэсовцы, молодые люди из Имперской трудовой службы, чины партии и гитлерюгенда. Алекс даже увидел большую группу девушек, шедшую строем в сторону Почтовой площади. По всей вероятности они тоже были из РАД [21].
По мере продвижения вперед сердце Алекса билось все более учащенно. Если свернуть сюда, на короткую Ташенбергштрассе, а потом броситься направо по Замковой улице, то через несколько минут окажешься на площади Старого рынка, там, где прошло все его детство. И он решил. Он решил во что бы то ни стало попасть туда. Он понимал, что чуда не будет, что там только разрушенная фугасами и выеденная огнем скорлупа стен. Но ни голос разума, ни угроза смерти теперь не могли его остановить. Воспользовавшись каким-то замешательством, он отстал от остальных и уже собирался броситься влево, будучи почти уверенным, что не успеет добежать до поворота. Но в это время в узкий проезд улицы стали сворачивать повозки, высоко груженные соломой и дровами. Возницы шли сбоку, ведя спотыкающихся на разбитой мостовой лошадей под уздцы. Колеса повозок наезжали на обломки битого кирпича, которыми засыпали большую воронку, и то и дело застревали. Тогда стоявшие рядом солдаты помогали вытягивать телегу. Увидав, что большой тюк соломы вот-вот свалится вниз, Алекс бросился к телеге и уперся в него руками.
— Давай, давай, я держу! — крикнул он по-немецки. — Проезжай. Эй, ты, подтолкни!
И так, придерживая солому и подбадривая возницу, он беспрепятственно прошел вперед. Он шел не оглядываясь, прижав левое плечо к возу и незаметно снимая правой рукой свою повязку. На нем была немецкая шинель, а на пряжке поясного ремня, подаренного ему утром Гловером, был выдавлен контур лопаты со свастикой в окружении пшеничных колосьев, так что его вполне можно было принять за радовца. Свернув на Шлоссштрассе, он увидел открытое пространство площади, заполненной людьми, а еще минуты через три они вышли на каменную мостовую Альтмаркта.
Часть стен здесь уцелела до самого верхнего этажа, но сквозь их пустые оконные проемы было видно пасмурное небо или стены соседних зданий. Некоторые дома рухнули до основания, образовав вывалы битого кирпича высотой в четыре-пять и более метров. Самый большой в Дрездене универмаг «Реннер» устоял лишь наполовину. На его развалинах копошилось особенно много людей. С помощью газовых резаков они разрезали арматуру и лебедками вытаскивали из витрин металлические рамы и решетки. Все это затем волокли к центру площади, к памятнику. Впрочем, от памятника, построенного в честь победы во франко-прусской войне, остался только пьедестал и фрагменты женских фигур с четырех его сторон, олицетворявших четыре королевства Второго рейха. Белоснежной центральной статуи с флагом не было. Чувствовалось, что все здесь было выжжено многодневным пожаром. Огненный смерч, в эпицентр которого попал Старый рынок, за несколько часов уничтожил не только все деревянные детали, но даже кровельное железо крыш. И не будь площадь вымощена булыжником, асфальт выгорел бы на ней полностью, превратившись в оплавленный песок, как это произошло в других местах.
21
Имперская трудовая служба (RAD).