Страница 7 из 28
Ольга посмотрела на Кострова, спросила:
— Сережа, чем помочь?
— Ба, — удивился Фонарчук. — Они знакомы!
— Причем давно, — улыбнулась она, проходя на кухню.
Она уже твердо решила, что будет сегодня только с ним. А почему нет? Не женат, из своих, глупостей не сделает.
Емельянов подошел к Кострову:
— Ты ее знаешь?
— Да, — улыбаясь, сказал Костров. — Замсекретаря комитета комсомола нашего института, член КПСС.
— Ну, извини, старик, — Фонарчук неловко улыбнулся. — Не хотел! Ты ведь комсомолец?
— Конечно, — подтвердил Костров.
— Ну, тогда вам будет о чем поговорить. Я в комсомольские и партийные дела не вмешиваюсь.
Слушали Элвиса Пресли, «Битлз», «Роллинг стоунз», танцевали, целовались. В 12 ночи Таня и Лена засуетились:
— Ребята, нам пора. На метро как раз успеем.
Фонарчук и Емельянов тоже собрались. Во-первых, девушек проводить, а потом и самим пора.
Гостей проводили. Ольга сказала Кострову: «Пойдем, помоем посуду», — и пошла на кухню. Костров — за ней… и остолбенел. Ольга без свитера, в бюстгальтере, уже мыла посуду.
Увидев удивленного Кострова, улыбнулась:
— Свитер жалко, боюсь испачкать. Подарок родителей.
Костров удивился:
— А они у тебя где?
— В Англии, папа — советник посольства, — как-то смущенно ответила Ольга.
— А у меня — в Штатах.
— Я знаю, — сказала она, очищая сковородку от купаточного жира. — Писала на группу «Виражи» справку в горком комсомола.
— А джинсы не боишься запачкать? — поражаясь своей смелости, спросил Костров.
— И то правда, — сказала она, взяла и сняла джинсы. В бюстгальтере, трусах, поясе и чулках перед ним стояла девушка 1 м 76 см ростом, член КПСС, замсекретаря комитета комсомола МГИМО МИД СССР. Домыв посуду, она опять посмотрела на него:
— Я останусь у тебя, Сережа. Хотя и живу рядом, где магазин «Подарки». Меня никто не ждет. Хорошо, Сережа? — Посуду вытерла и сложила в шкаф. — Ну что, пойдем к тебе?
Он как-то безвольно, скорее, от неожиданности, повиновался.
— А у тебя уютно и кровать просторная.
Она помогла ему раздеться, сняла трусы и легла рядом с ним. Он лег на нее.
— Ого! — только и сказала она.
Он вошел в нее мощно и страстно.
Утром он проснулся от того, что кто-то жарил на кухне яичницу. Сообразил, что Оля. Подошел к ней. Она была в его махровом халате, в его шлепанцах, под халатом любимая американская майка Кострова с надписью «Wrangler».
— Ты сегодня никуда не идешь? — спросила она.
— Нет, — ответил Костров. — Все сдал вчера.
— И мне тоже некуда спешить, — сказала она и повернулась к нему своей мощной грудью в его любимой майке.
— А у тебя девушек много было? — спросила она.
— Нет, — ответил Костров. — Ты четвертая. — И почему-то спросил ее: — А у тебя много было мужчин?
Она задумалась:
— Да, были.
Они занимались любовью до вечера, затем поужинали. Ольга допила шампанское костровских родителей. Утром после завтрака оделась, посмотрела на счастливого Кострова:
— Вот что, Сережа. Для всех мы с тобой малознакомые люди. Я сама тебе буду звонить и приходить. Я понимаю, что я тебе понравилась, ты мне тоже. Но никаких контактов в институте. Здрасьте — до свиданья. Я почему пришла сюда? Мне мужика захотелось. А когда Игорь позвонил — узнала, что рядом, и пришла. А тут — ты. Отличный вариант получился. Вы завтра в клубе репетируете, я приду, принесу вам условия конкурса-смотра самодеятельных коллективов. Горком проводит. Помни, я — замсекретаря комитета комсомола. Ну, все.
Надела дубленку, надела симпатичную, вязаную не у нас шапочку, улыбнулась и пошла к лифту.
В середине февраля, после каникул, около 6 вечера Игорь Фонарчук и Юра Емельянов зашли к Кострову, поговорили о том о сем, послушали новые пластинки. Настроение у Кострова было никаким. В институте Коля Зайцев, соло-гитарист «Виражей», сказал ему, что видел списки на зарубежную практику. Коля попал в Алжир. А Кострова в списке он не видел. Удивительно, все участники «Виражей» куда-то ехали, даже Гриша Яников, не блиставший талантами, попал в Гану. Костров упавшим голосом спросил:
— А во Францию кто?
— У — сказал Зайцев, — там народу хватает, на полный срок едет мадам Помпадур.
— Это кто такая? — спросил Костров.
— Ну, кто? — Удивился Зайцев. — Фаворитка и любовница ректора Ольга Кузнецова.
Костров сдержался, не удивился вслух. В мозгу эхом отзывалось: «Любовница, любовница».
— Да ладно, старик, не расстраивайся. Может, я ошибся. Завтра вывесят список, почитаем.
Все это он и рассказал Фонарчуку и Емельянову. Фонарчуку, студенту Суриковского училища, заграница если и светила, то в очень отдаленном будущем, а Емельянову, студенту МАИ, вряд ли вообще стоило думать о зарубежных поездках. Игорь Фонарчук удивился:
— Вот дает! Она тебя вперед должна двигать, а не взад.
Звонок в дверь.
— Кто это? К тебе? — просил Емельянов, убавляя громкость проигрывателя.
— Не знаю, никого не жду, — удивленно сказал Костров.
Открыл дверь. На пороге Ольга Кузнецова. Фонарчук развел руками — картина Репина «Не ждали».
— Я случайно зашла. А вдруг дома?
— Вовремя, — сказал Емельянов. — Ты что, думаешь, мы здесь делаем?
— Выпиваете? — спросила Ольга.
— Если бы! — сказал Игорь Фонарчук. — Пришли друга из петли вынимать.
— Зачем? — удивленно спросила Ольга.
— Ага, — сказал Игорь. — Не надо было?
— А что случилось? — удивление Ольги было искренним.
— Да вот, человек не поехал во Францию, а некая дама едет туда аж на шесть месяцев.
— Какая дама? — спросила Ольга.
— Некая, из-за которой наш бедный друг сегодня ни ест, ни пьет, — объяснил Емельянов.
— А зря, — сказала Ольга. — Мог бы выпить, есть повод.
— Скажи нам, — Емельянов подошел к ней поближе. — Мы выпьем вместе.
— А раздеться можно? С меня и так снег, как со Снегурочки, капает.
— Раздевайся.
Федорчук и Костров помогли девушке снять дубленку, сапоги «Аляска» на меху. Из своей объемной сумки она достала бежевые туфли, надела, встала: высокая девушка в тонкой вязке свитере, на сей раз с медведем, в короткой юбке, входящей на Западе в моду. Федорчук и Емельянов оценивающе рассматривали ее ладную фигуру. Костров, пораженный происходящим, безмолвствовал.
— Знаете что, мальчики, — сказала Ольга, доставая из сумки бутылку французского коньяка «Martell», 15 рублей за бутылку, и какую-то бумагу, — есть что обмывать. Пошли в столовую.
Поставила бутылку на стол, стала доставать коньячные бокалы, невысокие и пузатые. Фонарчук уже открыл бутылку ароматного коньяка.
— А за что пьем? — нарезая тонкими ломтиками лимон, спросил Емельянов.
— Как за что? — удивилась Ольга. — За вашего друга, чтоб не вешался.
Костров молчал.
— Вот приказ ректора о практике. Читайте. Завтра его узнает весь институт.
— Ни фига себе! — сказал Костров, который жадно, почти мгновенно, прочитал приказ: «Костров С.А. — Англия. Торгпредство СССР, город Лондон. Май — сентябрь 1967 года».
— Ну вот, а ты вешаться хотел, — сказал Емельянов.
— Завидую! — развел руками Фонарчук. — С «Битлз» встретишься, глядишь, и споете вместе под гитарку.
Москва. Начало февраля 1967 года
Кабинет министра иностранных дел СССР. В кабинете двое: министр и 54-летний ректор Института международных отношений, доктор наук, профессор, посол СССР в двух латиноамериканских странах, член Коллегии МИД СССР, беседуют за столом для совещаний, пьют чай с лимоном и хрустящим печеньем «Юбилейное». Рядом небольшая карта Ближнего Востока. Предложение министра несколько удивило ректора: в сентябре отправиться послом Советского Союза в Хошемитское Королевство Иордания. Вуз передать преемнику, а все остальное за ним, включая членство в коллегии МИД СССР. Регион сложный, события грядут непредсказуемые. У Иордании позиции незыблемые, страна королевской демократии как никогда стабильна. Многое в ближневосточной политике идет через Амман. Король Хусейн — признанный лидер Ближнего Востока. В ЦК кандидатура будущего посла одобрена.