Страница 38 из 38
Жуткая мысль, что он говорит о Себастьяне, оглушила меня... Неужто я все-таки опоздал?
Вы хотите сказать... - начал я, но он помотал головой, листая конторскую книгу, лежавшую на столе.
Нет, - проворчал он, - английский мосье не умер. K, K, K...
K, n, i, g... - снова начал я.
C'est bon, c'est bon, - перебил он. - К, н, К, г ... н... Я не идиот, знаете ли. Номер тридцать шесть.
Он позвенел в колокольчик и с зевком отвалился в кресле. Я ходил туда-сюда по комнате, трепеща от неодолимого нетерпения. Наконец вышла сестра, и ночной портье указал ей на меня.
Номер тридцать шесть, - сказал он сестре.
Я пошел за ней следом по белому коридору и по короткому лестничному маршу.
Как он? - не выдержал я.
Не знаю, - сказала она и подвела меня к другой сестре, сидевшей за столиком в конце другого белого коридора, точной копии первого, и читавшей книгу.
Посетитель к тридцать шестому, - сказала моя провожатая и тихо скользнула прочь.
Но английский мосье спит, - сказала сестра, молодая круглолицая женщина с очень маленьким и очень блестящим носиком.
Ему лучше? - спросил я. - Понимаете, я его брат, я получил телеграмму...
По-моему, ему получше, - с улыбкой сказала сестра, и это была самая прелестная улыбка, какую я только мог себе вообразить.
Вчера утром он перенес очень сильный сердечный приступ, очень. А сейчас спит.
Послушайте, - сказал я, вручая ей монету в десять или в двадцать франков, - я завтра еще приду, но мне бы хотелось зайти к нему теперь и побыть с ним минуту.
О, но только не разбудите его, - сказала она, опять улыбнувшись.
Не разбужу. Я просто посижу с ним рядом, всего только минуту.
Право, не знаю, - сказала она. - Конечно, вы можете туда заглянуть, но только будьте очень осторожны.
Она подвела меня к двери под номером тридцать шесть, и мы вошли в крохотную комнатку, род чулана, с кушеткой; она слегка подтолкнула внутреннюю дверь, уже приотворенную, и я на миг заглянул в темную палату. Сначала я слышал лишь стук моего сердца, но после различил быстрое и тихое дыхание. Я напряг глаза: ширма или что-то еще наполовину обступала койку, да и слишком было темно, чтобы различить Себастьяна.
Ну вот, - шепнула она. - Я оставлю дверь приоткрытой, а вы можете минутку посидеть вот тут, на кушетке.
Она включила маленькую лампу под синим абажуром и оставила меня одного. Сдуру я было сунулся в карман, за портсигаром. Руки еще тряслись, но я испытывал счастье. Он жив. Он мирно спит. Значит, сердце, вот, значит, как, - это оно его уложило... То же самое, что с матерью. Но ему лучше, надежда есть. Я поднял бы на ноги всех специалистов по сердечным болезням, какие есть на свете, лишь бы его спасти. Его присутствие в соседней комнате, тихие звуки дыхания, сообщали мне ощущение безопасности, мира, дивного покоя. И сидя там, и слушая, и сжимая ладони, я думал о всех минувших годах, о наших редких, коротких встречах и знал, что теперь, едва он сможет выслушать меня, я скажу ему, что хочет он того или нет, но я теперь буду всегда рядом с ним. Мой странный сон, вера в некую важную истину, которой он поделился бы со мной перед смертью, - представлялись мне сейчас неясными, отвлеченными, словно бы потонувшими в теплом токе более простых, более человеческих чувств, в приливе любви к человеку, спящему за этой приотворенной дверью. Как мы смогли разойтись? Отчего я вечно был так туп, замкнут, несмел при наших недолгих разговорах в Париже? Сейчас я уйду и скоротаю ночь в отеле, или, может статься, мне отведут комнату здесь, в больнице, хотя бы до времени, когда я смогу повидаться с ним? На миг мне почудилось, что легкий ход дыхания задержался, что он проснулся и издал тихий сдавленный звук, прежде чем вновь погрузиться в сон: но вот ритм возобновился, так негромко, что я едва отличал его от собственного дыхания, сидя и вслушиваясь. О, я рассказал бы ему о тысяче разных вещей, я рассказал бы ему о "Призматическом фацете", и об "Успехе", и о "Потешной горе", об "Альбиносах в черном", об "Изнанке Луны", об "Утерянных вещах" и о "Неясном асфоделе" - обо всех этих книгах, которые я знал так хорошо, как если бы сам их написал. И он бы тоже разговорился. Как мало я знал о его жизни! Но теперь я каждый миг научался чему-то. Эта едва отворенная дверь, это была наилучшая связь, какую лишь можно вообразить. Нежное дыхание говорило мне о Себастьяне больше всего, что я знал когда-либо прежде. Если бы можно было курить, счастье мое было бы полным. Пружина клацнула в кушетке, когда я слегка переменил позу, и я напугался, что она могла потревожить его сон. Но нет: мягкий звук был здесь, он следовал узкой тропой, казалось, бегущей по самому краю времени, то ныряя в низину, то вновь появляясь, - уверенно пересекая ландшафт, образованный символами безмолвия - тьмой, завесами, синим отсветом лампы у моего локтя.
Наконец я встал и на цыпочках выбрался в коридор.
Надеюсь, - сказала сестра, - вы не разбудили его? Это хорошо, что он спит.
А скажите, - спросил я,- доктор Старов когда приедет?
Какой доктор? - сказала она. - Ах, русский доктор. Non, c'est le docteur Guinet qui le soigne. Он будет здесь завтра утром.
Понимаете, - сказал я. - Я хотел бы провести ночь где-нибудь здесь. Как вы полагаете, нельзя ли...
Вы можете повидать доктора Гине прямо сейчас, - продолжала она тихим, приятным голосом. - Он живет по соседству. Так вы его брат, да? А завтра приедет из Англии его мать, n'est-ce pas?
Ах нет, - сказал я, - его мать умерла много лет назад. А скажите, как он в дневное время, разговаривает? Он сильно мучается?
Она нахмурилась и странно на меня посмотрела.
Но... - сказала она, - я не понимаю... Пожалуйста, назовите вашу фамилию.
Ну, правильно, - сказал я, - я ведь не объяснил. Вообще-то мы с ним братья лишь по отцу. Моя фамилия [и я назвал мою фамилию].
Oh-la-la! - воскликнула она, заливаясь сильным румянцем. - Mon Dieu! Но русский господин умер вчера, а вы навещали мосье Кеган...
Так что я все же не повидал Себастьяна, вернее, не увидел его живым. Но немногие минуты, которые я провел, прислушиваясь к тому, что принимал за его дыхание, изменили мою жизнь в такой полноте, в какой она изменилась бы, поговори со мной Себастьян перед смертью. Какова бы ни была его тайна, я тоже узнал одну, именно: что душа - это лишь форма бытия, а не устойчивое состояние, что любая душа может стать твоей, если ты уловишь ее извивы и последуешь им. И может быть, потусторонность и состоит в способности сознательно жить в любой облюбованной тобою душе - в любом количестве душ, - и ни одна из них не сознает своего переменяемого бремени. Стало быть - я Себастьян Найт. Я ощущаю себя исполнителем его роли на освещенной сцене, куда выходят, откуда сходят люди, которых он знал, - смутные фигуры немногих его друзей: ученого, поэта, художника, - плавно и бесшумно приносят они свои дани; вон Гудмен, плоскостопый буффон с манишкой, торчащей из-под жилета; а там бледно сияет склоненная головка Клэр, пока ее, плачущую, уводит участливая подруга. Они обращаются вокруг Себастьяна, - вокруг меня, играющего Себастьяна, - и старый фокусник ждет в кулисе с припрятанным кроликом; и Нина сидит на столе в самом ярком углу сцены, с бокалом фуксиновой жижицы, под нарисованной пальмой. А потом маскарад подходит к концу. Маленький лысый суфлер закрывает книгу, медленно вянет свет. Конец, конец. Все они возвращаются в их повседневную жизнь (и Kлэр уходит в свою могилу), - но герой остается, ибо, как я ни силюсь, я не могу выйти из роли: маска Себастьяна пристала к лицу, сходства уже не смыть. Я Себастьян, или Себастьян - это я, или, может быть, оба мы - кто-то другой, кого ни один из нас не знает.
Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке ModernLib.Ru
Все книги автора
Эта же книга в других форматах