Страница 7 из 13
Раскопав свой тайник, мы вооружаемся и движемся к месту, которое определили для засады. Затаились в небольшом тупичке, между двумя домами, и облокотившись на стены, ждем. Проходит час, за ним другой, а наших жертв, которых мы надеемся перехватить, все нет. То ли гуляют крепко наши воспитатели, то ли мы их упустили. Вот этот вариант, самый плохой, за ними не заржавеет, сказали, что силой девчонку к себе потянут, так и сделают. И возмутиться ведь не получится, а мы вдвоем, с парой здоровенных откормленных бугаев, в открытой драке не справимся, нет в нас еще настоящей силы, тут Сияна права. Нас ведь трое таких на весь приют, которые сами что-то решить могут: мы со Звениславом и Курбат-горбун. Остальные, как все, куда их поведут, туда они и двинутся. Хоть насмерть их режь, на ремни распускай, а только плакать будут, и в защиту себя не встанут.
— Светает уже, — шепчет мой друг. — Может они другой дорогой пойдут?
— Нет, всегда по этой улочке возвращаются. Так ближе всего.
Звенислав прислушивается и говорит:
— Кто-то идет.
Мы приготовились и, присев на корточки, высовываем из тупичка свои головы. В моей руке широкий стальной нож и я готов убивать, но почему же тогда, так бешенно стучит сердце, и почему, рукоять скользит от пота. Шаги приближаются, действительно, кто-то идет. В тумане мелькнула одинокая тень, но это не те кого мы ждем. Человек, идущий по улице, слишком невысок, и никак не напоминает высокого Гильома или широкого Матео. Меня немного колотит и я роняю нож на брусчатку. Сталь ударяется о камни, звонкий звук разносится в тумане далеко и человек замирает, видимо, хочет убежать, но не решается на это. Почему? Кто этот человек?
— Парни, — негромко говорит незнакомец. — Пламен, Звенислав, это вы?
— Так это же Курбат, — облегченно выдыхает Звениславка.
Точно, Курбат-горбун. Как же я его не угадал, хотя не мудрено, туман все искажает и если не присматриваться, то кажется, что никакого горба у Курбата и нет вовсе.
Он подходит ближе и я его спрашиваю:
— Ты что здесь делаешь? — лица его в полутьме я не вижу, но мне кажется, что он улыбается.
— А я понял, куда вы пошли, и зачем, тоже догадался. Вы что же думаете, что у вас одних к этим ублюдкам счеты. Нет, я с вами.
— А ты готов? — спрашивает Звенислав.
— Я то готов, а вы, по-моему, нет, — он ногой двигает ко мне упавший нож.
Сказать мне нечего, Курбат прав, еще до дела не дошло, а руки уже затряслись. Поднимаю свинорез, обтираю его об дерюгу, которую накинул чтоб от утренней сырости защититься, и спрашиваю Курбата:
— Так ты с нами?
— Да, — подтверждает он. — Ходил к шалману, и через щели в крыше, видел что Гильом уже валяется под столами, а Матео просил хозяина налить в долг.
— Значит скоро домой пойдут, — говорит Звенислав.
— Угу, — Курбат кивает головой и прикасается к дерюге, накинутой на мои плечи. — Это вы правильно придумали, что-то поверх накинуть, а то кровушкой запачкаетесь, а стираться негде, после дела сразу в приют придется бежать, чтоб до подъема успеть.
— У тебя как, есть что-то? — спрашиваю горбуна.
Тот вытаскивает из-за пояса толстый и острозаточеный вертел для жарки поросят. Удовлетворенно киваю и мы вновь смолкаем, ждем. Курбат в помощь это хорошо, странно, что мы не додумались его позвать. Он хоть и горбун, но сильный и жилистый, а уж про его ненависть к воспитателям, и говорить ничего ненадо, все и без объяснений понятно.
— Поет вроде кто, — подает голос Звенислав.
Прислушиваемся, и действительно, дальше по улице слышны пьяные голоса, и кто-то выводит песню про распутную мельникову жену. Любимая песня Матео, когда он находится в подпитии. Вот уже и шаги слышны, а вот, мы видим тех кто нам нужен. Идут обнявшись и в разнобой орут слова. Секунда, две, три, они тянутся так долго и, наконец, Матео и Гильом проходят тупичок в котором мы затаились.
Меня толкает в бок Курбат и шепчет:
— Ну, давай же. Другого шанса не будет.
Выхожу из полной тьмы тупика в сумерки улицы, делаю шаг, другой, и перехожу на бег. Нож в моей руке тускло блестит, вижу перед собой толстую шею ненавистного Матео, прыгаю вперед на его спину и со всей силы, вгоняю клинок ему между плечом и шеей. Он падает лицом вниз, а я на него сверху, вытаскиваю нож и бью снова, в тоже самое место. Видимо, я перерубил ему какую-то вену, он хрипит, а кровь струей устремляется вправо, рисуя неровные зигзаги на заплесневевшей и осклизлой стене дома.
Рядом кто-то хрипит и что-то сильно толкает меня в бок. Это наш второй воспитатель, Гильом, в предсмертной агонии дрыгает ногами. Над ним стоят Звенислав и Курбат. Они размеренно и как-то механически, отстранившись от происходящего, наносят по нему удары. Матео подо мной уже почти и не хрипит, а Гильом все еще дергается, пытается подняться, но раз за разом широкий свинорез бьет его в живот, а толстый вертел пробивает грудную клетку в районе сердца, и он замирает.
— Пошли, — поднимаясь, устало шепчу я. — Хватит.
Но оба моих товарища не слышат, они только с хеканьем наносят свои удары в тело своего давнего мучителя, совсем не замечая, что он уже мертв.
— Хватит, — уже громче повторяю я и дергаю их за плечи.
Звенислав отрывается от своего занятия, смахивает выступивший на лбу пот, а Курбат перемещается к Матео и наносит ему еще один удар. Штырь пробивает спину воспитателя и застревает. Курбат его выдернуть не может и, сплюнув на грязную мостовую, выворачивает нашим жертвам карманы.
— Зачем? У них ведь нет ничего, — спрашиваю горбуна.
— Пусть на уличных грабителей подумают, — шепчет он. — За них беспокоиться и горевать некому, а тут и концов искать не будут, или на воров Папаши Бро подумают, или на кого из заезжих бандюганов.
Дело сделано и, обмывшись в речке, в которую мы скинули окровавленные дерюги, возвращаемся в приют. Все тихо, нас никто не ищет, но когда мы входим в свой барак, то видим Сияну, которая сидит на табуретке рядом с дверью и, тут же, с надеждой в голосе, спрашивает:
— Ну, что?
Звенислав хочет сказать, но я его опережаю:
— Их ночные разбойники ночью остановили, Матео, наверное, в драку полез, а бандиты их убили. Мы не знаем ничего, а ты молчи, про что у нас разговор был. Поняла?
Девчонка согласно кивает головой и, не знаю почему, снова начинает плакать. Вот же, не разберешь ее, тут радоваться надо, что воспитателей-мучителей нет больше, а она плачет, хотя, может быть это слезы радости. Она уходит к себе, а мы, обессиленые, падаем на свои нары. Так и не заснув и, все время прокручивая в голове то, что мы сегодня совершили, пролежал до подъема.
Сегодня старшим был немногословный Джузеппе, который входит в барак и выкрикивает только одно слово:
— Подъем!
Выбегаем во двор, становимся в шеренги и я вижу то, чего давно уже не видел. Помимо воспитателей, на крыльце их домика, стоит чем-то явно обеспокоенная мадам Эра, она же директор сиротского попечительского приюта, госпожа Эрмина Хайлер. Видимо, произошло что-то серьезное, и мы с другом переглядываемся, уж не мертвые-ли воспитатели тому причиной. Но нет, все как обычно, как всегда, вот только на хозработы в пределах территории приюта, времени отводится меньше чем обычно. Потом завтрак, суп, в котором, о чудо, плавают куринные крылышки. Настоящий наваристый куриный бульон. Прямо праздник какой-то. На сердце и так неспокойно, а тут такие перемены, определенно, грядет какое-то необычное событие. Потом начинаются чудеса, да и только — нам выдают новенькие праздничные рубахи и штаны, а девчонкам строгие серые платья. Все быстро переодеваются, на работу в город никого не отправляют, а нас, снова выстраивают во дворе перед крыльцом воспитательского домика. Выходит мадам Эра и вещает проникновенную речь:
— Воспитанники, дети мои, вы все для меня как родные. Сегодня на рассвете, произошло событие, искренне опечалившее всех нас, граждан Штангорда. Умер наш покровитель, заступник и защитник, герцог Конрад Третий, и да покоится он с миром. Нам будет оказана огромная честь — сам Верховный Жрец бога Белгора, достопочтенный Хайнтли Дортрас, проведет с нами поминальную службу. Цените это, дети мои, ибо сказано, что нет для доброго и справедливого бога Белгора, первых и последних. Пред ним, — она вонзила свой ярко накрашенный красной краской ноготь в небо, — все равны.