Страница 41 из 66
Уничтожить способен я самую прекрасную тварь. Всего-то и надо поднять руку и, не размышляя и не дыша, совершить подобающий жест. Достаточно, чтобы я забыл в подходящий для свершения сей задачи момент о себе, чтобы сложил свою волосатую кроткую голову в ящичек для спичек и использовал как кастет надутую кровью культю шеи. Мне случается перемещаться без головы, так почему же не уничтожить самую прекрасную тварь? Сие ничему не противно. Забыв о себе, уже не могу больше видеть, как она движется, ее ощущать, слышать. Моя культя встретит ее во тьме, как встречаешь препятствие, мертвую (уже мертвую) ветвь или кучу тряпья, и уложит так же уверенно, как огородное пугало, она ее разворотит, и нет никакого риска, что свершится чудо, что подействует очарование ее красоты: преступление будет иметь место в слепоте и глухоте. Никакого риска, что подействует очарование ее фамильного запаха: средь смрада буду я действовать, наполнив ноздри зловонием, что с лихвой покроет железистую сладость крови. И даже не замараюсь. С какой стати? Кровь не прольется, поскольку я перекрою ее источник, напрочь остановив в нем ток. Никто не будет меня умолять. Не закричит. Потому что никого больше не будет и в конечном счете некому будет существовать. Не будет прегрешения, потому что для прегрешения не найдется уже ни предмета, ни повода. Не будет ни в чем недостатка, ни в жесте, ни в перемещении воздуха, ни в воле. Мне придется жить без головы, но я так уже поступал без каких-либо затруднений, с моей холерической культей, свисающими руками, ногами, что липнут и отлипают по-над сырой глиной, голосовыми связками, что бубнят спасибо, и языком, который знай себе ропщет, вечно не получая вдоволь ничего путного. Итак, в конечном счете я так и не сбудусь, ибо отступлю к последней преграде и, павший туда, откуда вышел, то есть в своего рода утробу, места сего, ничего не видя, ничего не слыша, ни голоса, ни шепота, ничего не ощущая, не узнаю, пересеку ее, опустошая, и у меня не будет, стало быть, ни матери, чтобы ее почитать, холить-лелеять и внезапно покинуть, ни в ком себя узнать.
Я хочу, но не могу, нет у меня ни немереных внутренностей, ни бесконечного аппетита. Полный соли и сахара, я должен остановиться, а стоит мне прекратить есть, стоит отложить вилку, как тут как тут ощущение, что я пощусь, пребываю вне этого мира, в стороне от садов, огородов, полей и свинарников, будто уже не причастен ни к подыманию опары, ни к брожению чарующих материй. Разве восхищался бы я окороком и сладкой нежностью сахарной косточки без посредничества моего рта? Когда я его не сосу, молоко стекает в траву. От меня ускользает главное: мне, коли губы мои сжаты, а зубы праздны, недостает того, из чего состоит мироздание. Чтобы жить, я должен вгрызаться, сживать со света то, что мне по нраву, то, от чего текут мои слюнки. Таково правило. Именно из плоти, из чего же еще, лажу я свою плоть. Кончив есть, должен как можно скорее покинуть стол и очутиться там, где окрестное не находится в пределах досягаемости моего желудка. К несчастью, я отнюдь не навозник и не термит. У меня слабые внутренности и крохотный кроткий рот, но я хочу их наполнить, и рот, и внутренности, вместив как можно больше того, что меня окружает, а иначе зачем оно тут, чтобы благоухать, выцветать или киснуть? То, что попадалось мне на пути, на глаза, ко мне возвращается. Я хочу что-то с ним сделать, счастливо преобразить, и чтобы счастье пронзило меня насквозь. Я хочу все, но и так мало, при чем тут мои усилия и настойчивость. Верно, что, нажелавшись до слез и проворно сглотнув, я остаюсь с носом, мне остается только что-то из прошлого, только своего рода благотворный недолгий провал, воспоминание, которое затушевывают последние вкусы, но и еще один довод начать заново, не столь важно, в какой именно момент, глотать, видеть, играть с лососем как кошка с мышкой, разобрать его на лепестки и припрятать. Почему бы всему миру не войти целиком в мой чулан для провизии, где вполне подходящие полки, разумно расположены отсеки, есть орудия, чтобы разделать его на части и обработать, и пряности, чтобы возместить его предельную пресность? Многого я не прошу. Я хочу все, немедленно и хорошо приготовленным. Все проглотив, я сразу почувствую себя спокойнее, но ненадолго.
Хотя и набив брюхо ровно бурдюк, я ощущаю себя пустым и на грани истощения. Не проворонил ли я макового зернышка, не обронил ли макову росинку? В бутылках всегда ни капли лишнего. Все так отмерено, ограничено, так скудно и скаредно, тесны и куцы емкости, содержат разве что пробу, образчик высшего смака, словно для того, чтобы дать лишь предвкусив, разбудить аппетит, не суля притом продолжения. Всегда чего-то не хватает, с этим не поспоришь, и нужно отправляться на поиски, пока у тебя есть на то силы. Ноги у меня что надо, затвердевшие слой за слоем, пузырь за пузырем, словно с самого начала я передвигался только затем, чтобы брать то, что мне должны, востребовать то, в чем меня ущемил несправедливый закон мер и весов. Руки у меня что надо, с целым чуланом для вкусов под ногтями. Язык у меня что надо, толстый, короткий, зато вытягивается. С чего бы моему рту оставаться в бездействии? Едва я родился, как горло мне прошила дыра и закрыться уже не может. Все туда входит, а выходят только затхлые ветры. Слегка нагнувшись, можно увидеть, как она зияет, словно трещина в земной коре, хотя в общем-то алая по материи, ее составляющей, она черна непременною чернотой. Вино приемлемо только потому, что в эту дыру стекает. Только потому, что они вот-вот исчезнут во мне, я безумно люблю знаменитые переливы бордо, рубин и холодный красный, словно вываленный в ржавчине черный флаг. Я бы пил ночь, если бы смог залить ее в бутыль. Небо вровень с моим ртом. Вровень с моим ртом звезды. Кто посмеет отмерить мне то, у чего плотность моей крови и цвет моих губ? Кто крадет мою жизнь? Кто заставляет заунывно бренчать шеренги пустых бутылок в провонявшем селитрой, сухом, как слюда, закопченном, как морг, и черном, как угольное ведро, мире?
Штутгарт, замок Солитюд, апрель 1994.
ГУЛЯНИЯ НА НЕВОЗМОЖНОЙ И НЕУЕМНОЙ СВАДЬБЕ
~~~
Мухи: кто ты? ты? ты с нами? мы с тобой? мы вместе? мы вместо кого? сделаем что-нибудь вместе? что ты сделал с собой? мы родились вместе? уйдем вместе? ты пойдешь с нами? мне пойти с вами? куда идти с вами? что делать с вами? что мы делаем вместе? кто мы вместе? кто вы вместе? нам жить вместе? вам умирать вместе? что с нами будет вместе? как нам будет вместе? о чем говорить вместе? сколько вас вместе? много вас вместе? вы разные вместе? в каком месте? кто ответит на эти вопросы? будет ли завтра? кто ответит на этот вопрос? будет ли послезавтра? кто ответит? ты готов говорить? о чем ты готов говорить? с кем говоришь? ты говоришь? ты? кто вы? вы? (они ни на миг не прекращают жужжать, заглушая человеческие голоса)
Гость или Гостья: женщина причитается мужчине, мужчина причитается женщине, он и она сочетаются, муж и жена, жена и муж, жена вносит зубы, муж вносит десны
Гостья или Гость: твои губы тонки и мягки как ветви ивы, посмел он сказать, и он в это верил, поверила и она, показав свой рот там, где была лишь ночь, ночь в искрах
Дрозды: кто вы? вы? кто говорит? говорят? говорят ли? где соль? кому соль? соль это что? вам соли? у кого соль? есть у вас хлеб? какого вам хлеба? куда вы пойдете за солью? что такое жена? жена? муж? что такое муж? от какого вы древа? вы от дерева? вы дерево? дерево в цвету? вы от дерева в цвету? от какого цветка? какой цветок ты любишь? какие цветы ешь?
(и, под сурдинку, Мухи: щепотка розмарина? щепотка соли? ночь хороша? вы знаете свою мать? кто ее знает? кто знает запах ее дыханья?)
Пока они жужжат, раздаются другие голоса.