Страница 28 из 66
~~~
В записной книжке моя матушка ведет учет ночей, когда она не заснула; расходов на сыновей и по дому; сколько раз какой-то снаряд, подхваченное порывом ветра безумное насекомое, осколок камня или крошечная стрелка, попал ей в основание шеи; сколько раз она кашляла, в скобках — возможная причина каждого случая (дорожная пыль, пыль каминная, пыль с одежды, постели, крыши, чердака, из курятника; пыльца, труха, дробленый камень). Если кашель частенько вызывается зловонием, то не отстают и некоторые ароматы. А если взглянуть на солнце, чихаешь, чихаешь, чихаешь почти так же, как вдохнув перца или пыльцу ириса. Число распустившихся каждое утро цветов и примерное количество маковых зернышек, чтобы составить примерную цифирь скворцов в небе, колосьев хлеба на поле у нас за домом, листьев на березе, звезд, пляшущих по ее векам. Благодаря записной книжке матушка упражняет глаза и поддерживает в должной форме мозг. В этой книжке, с точным указанием часа и вероятного места назначения, перечислены и прогулки моего отца, что помогает ей выяснить его сиюминутные предпочтения, его расположение духа и состояние здоровья в зависимости от того, далеко или совсем близко заводят его долгие велосипедные прогулки, ведут ли они к Могильному лесу или в голое поле. Перед каждым выездом она дает ему привычные наставления: езжай не слишком быстро, чтобы не запыхаться, избегай слишком крутых подъемов, почаще смотри, что у тебя за спиной, не забудь, что ты уже не очень хорошо слышишь, избегай женщин с накрашенными губами, не теряй голову: тебя кто хочет, тот и подцепит. Наряду с этим в записной книжке отмечены число ежедневных приступов моего отца, ее мужа, положение в продолжение кризиса его рук, внешний вид и цвет лица, общее поведение и, со всей возможной точностью, события, которые приступу предшествовали, слова, что срывались с его языка, когда он говорил о своей семье, о Польше. Так, он все чаще и чаще говорил о своем отце, который, будучи уже больным, в одних кальсонах, по пояс голый, носил его по полям, обреченный, бесповоротно обреченный, искореженный, словно гриб, искореженный рылом, раздавленный грудами и грудами камней.
С красной перевязью в волосах, она отметила, что в самый тяжкий момент приступа, когда на его лице читается своего рода эйфория, отец потирает друг о друга большой и указательный пальцы левой руки, лежащей на столе или на подлокотнике кресла. Бывает, он плачет. Чему он печалуется?
~~~
Я, дитя своей матери, таким уж сложился, плечи и большая часть костей круглы или округлы, за вычетом острого носа и тонкого голоса, в нос гнусавящего, иначе говоря, мой нос заведует зарождением голоса, для которого служит своего рода эхо-камерой, особенно когда я кричу; а ведь подчас такое счастье покричать, особенно когда плачешь, а ведь подчас так приятно поплакать; ноги сильноваты для худосочного туловища и в общем-то излишне волосаты, я же как-никак парень; печень чересчур велика, губы слишком зализаны, изъедены слюною и табаком; член, слегка корявый, наподобие ветки, носил бы на себе шипы и листья, если бы такое было возможно; анус, точь-в-точь мушка на яблоке, изумляет всякий раз, когда мне выпадает случай его заметить; двуцветная щетина, несколько родинок; шишковатый затылок (не из-за удара ли молотком?), ложбина на темени, шрам на подбородке, я заработал его в семь лет, когда здорово шлепнулся, шум был такой, будто захлопнулась дверь; царапина на правой ладони, ибо трогать рукой белые скалы на морском дне зачастую рискованно, как и прокладывать себе руками путь в терновнике; запястья как запястья; лодыжки приспособлены к неровностям почвы, к рытвинам и расселинам; нервы подчас холерические, зачастую расслабленные, предпочитают скорее смотреть, слушать, чувствовать, нежели касаться, словно гриб стану я вскоре, словно гриб, искореженный рылом, словно мертвые дрожжи.
~~~
Ты не умрешь. Умирают только те, кто спит на животе посреди кровати, те, кто разгрыз косточку тиса, те, кто позволил себе потерять бдительность или энергию, кто после долгого бега напился студеной воды, кто заснул с шелковым платком или серебряным ожерельем на шее, неблагоразумные, слабые дети, те, кто отступился, кто не прополаскивает каждое утро себе ноздри. Ты же спишь в запертой комнате, которую весь день напролет продувал ветер. Шагаешь по гравию горных ручьев. На короткой ноге со своим сердцем, печенью и их соседями. Никогда не кричишь на открытом воздухе. Каждый день пересчитываешь листья ясеня, как мог бы пересчитывать свои кости, поры у себя на коже, бороздки на руках. Каждый день смотришь когда на снулое, когда на трепетное небо, опасаясь взглянуть ненароком на солнце. Никогда не бежишь против ветра. Плачешь. Смеешься с друзьями. Шагаешь широким шагом, легко одетый, с непокрытой головой. Сворачивая на грунтовую дорогу, никогда не сходишь с поросшего травой гребня, чтобы не поднимать пыль. Ногти коротишь клыками. Читаешь только при дневном свете. По ночам ходишь по полям. Отдаешься ласкам и долго ласкаешь сам, пока ладони твоих рук не станут такими же блестящими, как и кожа, к которой ты прикасаешься, такими же мягкими, такими же освежающими и кипящими. Ласкаешь не только себе подобных, но и камни, глину, водную гладь. Ты не умрешь; умирают только те, кто этого хочет. Твой язык и горло раздражали лимон, дикий аронник, табак, алкоголи и соль. Тебе случалось наступать на гвозди, осколки бутылок, на морских ежей, морских драконов и чертополох. Ты уже пробирался сквозь заросли крапивы. Ты знаешь, куда идешь. Знаешь, быть может, что делаешь. Умирают только те, кто об этом говорит, только те, кто убежденно об этом повторяет. Тебя кусали собаки и царапали кошки. Ты ел снег и сосал лед. Переносил в руках кирпичи и на спине траву. Даже пепел, пробовал ты и пепел.
~~~
Всякий раз, стоит мне прикоснуться к твоему спящему телу, кусаю себе губы. Я знаю, что тебя мучаю. Знаю, что в том состоянии, в котором ты пребываешь, тебе не нужен. Мне бы, однако, хотелось тебя приподнять, тебя перенести, положить в люльку, прикрыть сложенным в шестьдесят четыре раза полотнищем парашюта или полотном, сквозь которое выдавливали лимон, так что оно сохранит его цвет до конца своих дней. Если б осмелился, я водрузил бы твою голову на маленькую подушечку из разнородного пепла: самшит, ясень, вишня, а ноги на лепешку из свежей глины, которую сгладил бы рукой. Я бы приладил к люльке колеса и прицепил ее к своему велосипеду. А еще лучше, закрепил бы сзади своей лодки. Но всякий раз, стоит мне только прикоснуться к твоей коже, как меня пробирает аж до зубов. Я часто кусал пальцы у тебя на ногах. Всякий раз, стоит мне прикоснуться к твоему спящему телу, вновь ощущаю все то же потрясение и боюсь, как бы оно не размозжило в конце концов какие-то кости моей черепной коробки, какие-то хрящи в груди. Боюсь заразить твою слюну, она в этот момент, в том состоянии, в котором ты пребываешь, выходит на поверхность, этакая небольшая водная гладь, и блестит в прогалине твоих губ. В этом состоянии уязвимы одрябшие легкие, рассеянно вдыхающие и чистый, и порченый воздух, туман и дым. И даже сердце уже не так неусыпно; оно дает себе передышку, не считает больше секунды, оно через них перескакивает, оно могло бы остановиться, я чувствую это, безмятежно, как оставляешь на обочине приглянувшийся камешек, гальку, выбранную из тысячи, которая вдруг начинает стеснять тебе руки. Оно кажет себя, его видно под кожей повсюду; оно целиком завладело твоим телом; шустрит в шее, в запястьях, в паху, точь-в-точь как схваченная за голову змея и, между пальцев, в лощине под коленкой и в ямке у локтя, вспоминает, помнит о поцелуях, которые его раздражали. Под угрозой и печень, на манер каракатицы секретирует она чернила и надувается сверх всякой меры. Я хочу дышать через твои ноздри и сплевывать сквозь твои зубы, чтобы отверзлись глаза твои. Выкажи мне свою пульпу, нарисуйся на небе, стань ветру препоной, смерди рыбой, геранью и сыром, кашляй, чихай, щелкай языком и скрежещи зубами, сипи носом и бронхами, барабань по грудной кости или по лбу доблестными своими пальцами, кость по кости, щурь глаза, пока не услышишь чарующий щелчок вывихнутого слезотока. Всякий раз, стоит мне только прикоснуться к твоему спящему телу, как меня кусает хорек, сечет молния, нос пронзает игла, от затылка отскакивает свинцовый шарик, ставит на нем, раскалывая, шишку. Несмотря на темноту, ночной свет всякий раз выхватывает из нее твою руку, или щеку, или ногу, и я раз за разом обжигаюсь этим бледным светом.