Страница 26 из 88
Да, да, совсем пьяный… Подожди! Сейчас… попробую сформулировать…
Долг… Понимаешь, трудно брать на себя долг, когда реальность на себя никаких обязательств не берет. Да нет, я не прошу и не жду от нее наград. Но я хотел бы знать хотя бы принцип, по которому раздаются здесь призы и наказания. Хотя бы знать, что он существует! Но что, если принцип этот — отсутствует в принципе?.. Вот о призах: ты говоришь — Darwin Awards… А ты уверена, что хотя бы тут есть регламент, хотя бы дарвинистский — что нелепая унизительная смерть дается всегда за лузерство и нежизнеспособность? Ты знаешь, что делать, чтобы огромная труба с дерьмом не рванула однажды под тобой?
Ну, молодец какая… Рад за тебя…
Надо же хоть за кого-то радоваться…
Глава 8
Иногда, успокаиваясь волевым усилием, он хмыкал про себя: «Да что за бред — я убил Амарова!.. Как он это собирается доказывать? Как вообще такое можно доказать? Даже если я вдруг признаюсь (ну дадут мне в самом деле по почкам…) — какой суд поверит в такое признание? Без единой улики?.. Да ну, чушь же — он над тобой пристебнулся, а ты перессал…» А иногда — ловил себя на стыдном и бессмысленном желании кому-то (кому: честноглазому следователю Шалагину? господу богу, в которого он никогда не верил?) обидчиво пожаловаться: «Ну я-то почему? При чем тут я?! Что я нарушил, что кому сделал, кому помешал?.. Какого хрена именно меня не хотят оставить в покое, донимают совершенно уже абсурдными обвинениями?..» Он понимал, что это все — из-за неизвестности.
Пока самым неприятным тюремным впечатлением Кирилла была именно неизвестность. Скажут тебе что-то дикое, абсурдное — и ты сидишь в безделье и неподвижности и сам себя перевариваешь, как пустой желудок: без конца думаешь об одном и том же, и съезжаешь так с катушек… Нельзя даже сказать, что Кирилл по-настоящему думал — для трезвого и последовательного анализа не хватало информации, а на эмоциональном уровне он даже после Шалагинских слов о статье сто пятой (особенно после этих слов!) продолжал ощущать происходящее то ли каким-то коротким глумливым уроком, то ли «взятием на понт». Попросту не верил, что все это всерьез…
И в то, что признание из него будут выбивать, он почему-то тоже не очень верил — хотя вполне представлял себе отечественную следственную практику. Он спрашивал о пытках у Миши (тот как-никак в тюрьме гнил аж четвертый год — в ИВС приехал из СИЗО); сокамерник неохотно отвечал, что его не били, хотя слышал он об этом неоднократно.
— Говорят, нельзя признаваться, если у них на тебя заведомо ничего нет? — интересовался Кирилл, покашливая (в сырой духоте камеры, кажется, вернулся подхваченный на стройке на шотландском ветру бронхит). — Сам ведь себя закопаешь…
Миша долго молчал, а потом сказал, не глядя на него:
— К брату двоюродному в Щадринске, это на Урале, прямо домой пришли…
Кирилл прихлебывал казенный чай, пахнущий школьной столовкой (его обычно давали утром и вечером, полусъедобную хаванину, которой не наешься, — раз в день), стараясь не отождествлять себя с героем рассказа.
— …противогаз с заклеенными стеклами. У ушей вот так его отгибают и цепляют к ушам «крокодилы» с проводами. Шланг пережимают и одновременно ток врубают. Пару раз так сделали, он со всем согласился. Про то, чтобы пытаться упираться, он говорил, вообще забудь. Они умеют — рано или поздно все сделаешь по-ихнему. Причем они сами все за брата написали, он только подпись поставил. И предупредили: если следователю на допросе че-нибудь вякнешь, мы к тебе в изолятор ночью придем, вообще тебе крантец тогда. И вот допрашивает его следак, а оперсосы эти рядом сидят. Адвоката обязаны предоставить, какого подозреваемый назовет, — а у брата был адвокат знакомый. Так хрен ему: либо наш адвокат, говорят, либо никакой. А в протокол написали, что он сам от своего адвоката отказался…
Излагал Миша монотонно, словно бы устало; усталость чудилась и в резких носогубных складках, в постоянно чуть прищуренных глазах, в застывшем напряжении бровей.
— …Ну, вызвали «скорую», какой-то укол врач сделал, который ему не помог ни фига. Он говорит врачу: меня током пытали. Так в деле знаешь, что написали? «Наркотическая ломка»! На следующий день надзорный прокурор обходит предвариловку, спрашивает, есть ли жалобы. Брат ему все рассказывает. Тот: обязательно разберемся! — и уходит. И все, больше он его не видел…
— Адвоката, говоришь, обязаны предоставить? — спросил Кирилл, чтобы отвлечься от смысла рассказа.
— Если ты задержан официально — обязаны. По пятидесятой УПК. У тебя или у знакомых есть нормальный адвокат?
— Не-а.
— Херово. Но ты все равно требуй. Бесплатный, конечно, ни хера тебе не поможет, но по-любому пусть лучше сидит на допросе.
Здешний сибирский воздух на лютом морозе невероятно прозрачен, и как нигде ярка огромная луна, и особенно четко видны пятна на ней, и не сразу он сообразил, что это широкий лист сушащейся на веревке камбалы, оранжевый, с чешуйчатыми туманностями, просвеченный августовским солнцем, что бьет в пустое, без всяких стекол окно деревянного барака на нивхском стойбище Музьма, и только когда листья зашевелились под ветром, стало ясно, что смотрит он на пропитанный солнцем виноград, накрывший сверху дворик с остатками асфальта в старом Тбилиси, улица Клдиашвили: двухэтажные покосившиеся халупы с кривыми наружными лестницами, с узорными деревянными перильцами балконов, с гранатом, горящим красными цветами, с туземцами, лениво моющими посреди двора впятером одну старую «бэмку»… Голос прозвучал снова. Кирилл подвсплыл к самой поверхности — полупрозрачной, полной яркого солнца. Это были его собственные, не желающие размыкаться веки.
— Не-не… — промямлил он (язык, в свою очередь, не хотел шевелиться). — Я просто медленно моргаю…
— Тридцать, — произнес голос. Мужской. Вроде незнакомый.
Кирилл, не сразу найдя поблизости собственную руку, заслонил ею лицо от света и только тогда приоткрыл глаза. Из-под ладони просматривалась нижняя часть какой-то близкой фигуры. Он повернул голову, отворчиваясь от солнца, и понял, что лежит не дома. В смысле — не у Марго. Белые стены, темный шкаф…
— Все, — сказал незнакомый мужик, — сорок пять секунд, салапет. Три лося вне очереди…
Кирилл, морщась от головной боли, снова посмотрел на него из-под руки. Типа, стоящего, держа руки в карманах штанов, у кровати, он не узнавал — но уже через несколько секунд возникло почему-то ощущение, что видит он его не впервые…
— Короче, быстрей давай, — сказал тип нетерпеливо, — у меня времени мало…
Повернулся и вразвалку вышел из комнаты. Из незнакомой, светлой, залитой солнцем (шторы раздернуты, стеклопакет настежь) спальни. Впечатление недавнего ремонта. Мебели негусто: шкаф да койка, на которой валялся по диагонали Кирилл, стул. Валялся он по крайней мере без одежды… Но вспомнить… Вспомнить почему-то…
Тут ему сделалось совсем худо.
Впрочем, ни черта он на самом деле не вспомнил. Последним сохранившимся эпизодом был тот, где они с Женей ехали на ее машине и Кирилл ей что-то энергично задвигал. К тому моменту он был еще, кажется, относительно дееспособен… Он даже подмечал, что едут они куда-то в сторону Измайлово… Нет, дальше — сплошные цензурные купюры.
Ничего, в общем, странного — алкогольная юность не прошла даром: с некоторых пор он не то чтобы быстрее надирался… то есть быстрее, конечно, но в рамках обычного… однако память иногда отключалась пугающе рано. Задолго до тела и сознания. Особенно если намешать.
Часы на руке, на них — двадцать минут двенадцатого. Откуда-то слышен женский голос, произносящиий на повышенных тонах неразборчивый монолог со вскриками.
…И тут вдруг он понял, что это за мужик его разбудил. Понял — и первым делом не поверил себе. Захотелось, чтобы происходящее оказалось пьяным сном…
Все еще не уверенный, что это не так, он отбросил одеяло и, задержав дыхание, сел на кровати. Что-то мешало ногам — трусы, болтающиеся в районе колен. Дыша сквозь зубы, Кирилл натянул их на задницу, оглянулся на разворошенное двуспальное лежбище, но ничего не определил. Впрочем, на сколь-нибудь последовательные наблюдения и внятные умозаключения он сейчас способен не был.