Страница 16 из 16
— Что вы, что вы, товарищи! — замахал руками Полищук и, бледный, опустился на скамью.
— Смотри! — строго предупредил гость. — Был до этого честным человеком, будь таким до конца. Не продай свою совесть. Мы тут хозяева, а не немцы. Понял?
Полищук испуганно закивал головой.
— Вот и все!
Партизаны исчезли так же внезапно, как и появились.
Это были начальник разведки Костров и командир взвода Рузметов со своими подрывниками. Заехали они сюда неспроста. В леспромхозе жила Анастасия Васильевна Солоненко, истопник, вдова сторожа леспромхоза. Она оказывала большие услуги партизанам с первого дня борьбы. Через нее поддерживалась связь с городом и, в частности, с Беляком. Анастасию Васильевну надо было сохранить во что бы то ни стало.
Полищук доводился Багрову дальним родственником, и когда к нему прибежали из сгоревшего села Марфа и Анюта, он приютил их и определил жить в пустовавшую избенку. Марфа пошла, как и все женщины леспромхоза, работать на заготовке дров, а Анюта устроилась в городе и жила у деда — Михаила Павловича Кудрина. Там их и застал Багров. Сам он тоже пристроился в леспромхозе. Работы всем хватало, жизнь как будто налаживалась.
Но вот в конце сентября произошло событие, окончательно решившее судьбу Багрова.
Как–то вечером из города неожиданно приехала на попутной крестьянской подводе Анюта. Бросившись к отцу на шею, вся в слезах, она рассказала, что ее хотят угнать на работу в Германию.
Всполошилась и мать.
Багров пытался успокоить жену и дочь, хотя сам волновался не менее их.
— Все обойдется, — говорил он. — Уехала, и хорошо. Живи тут. Не будут они за тобой гоняться.
На всякий случай он пошел к Полищуку и рассказал обо всем.
Староста забрал повестку, которая обязывала Анну явиться на сборный пункт, и сказал, что уладит все через управу.
Прошли спокойно ночь и день, а в сумерки второго дня к дому старосты подкатили на телеге двое солдат. Один не стал слезать с подводы, а другой, поговорив о чем–то с Полищуком, вместе с ним направился к избе Багрова. Первым вошел солдат, а вслед за ним Полищук. Староста стал за спиной фашиста и развел руками, давая понять, что он бессилен чем–нибудь помочь. Гитлеровец осмотрелся и, увидев Анюту, заговорил на ломаном русском языке:
— Барышня! Марш! Фьють! — и он жестом руки предложил следовать за ним.
Анна стояла в углу неподвижно, сложив руки на груди.
— Марш! — крикнул солдат и, шагнув к девушке, схватил ее за руки.
— Не пойду… не поеду… ни за что… умру лучше, — рыдала, вырываясь, Анна, а фашист тянул ее к двери.
Вмешалась мать. Худощавая, сухонькая, ростом не, больше дочери, она вцепилась в гитлеровца и запричитала во весь голос.
Обозленный фашист громко выругался, высвободил руку и с силой толкнул Марфу в грудь. Та глухо охнула, отлетела в сторону и, падая, с силой стукнулась головой об угол печи. Распластавшись на полу, она вздрогнула и замерла. Изо рта струйками побежала кровь.
Озадаченный гитлеровец подошел ближе и, упершись руками в колени, стал смотреть на неподвижную женщину, не зная, что предпринять.
— Мама! Мамочка! — дико вскрикнула Анна и повалилась на мертвую мать.
У Багрова, сидевшего в оцепенении на кровати, кровь застыла в жилах. Смертельно бледный, он тихо поднялся, схватил стоявший у стены колун с длинной рукояткой и с полного взмаха, обеими руками, как колют полено, опустил его сзади на голову убийцы.
Отбросив колун в сторону, он медленно повел вокруг налитыми кровью глазами, схватил дочь за руку и выбежал с ней из избы, сбив с ног стоявшего у порога старосту… Так он оказался в отряде.
— Вот теперь я весь перед вами, — тихо закончил рассказ Багров. Несколько мгновений царило молчание.
— Ну и как тебя приняли партизаны? — спросил Микулич.
— Я рассказал все, как на исповеди, комиссару Добрынину, а он заявил, что спрос с меня вдвое больше, чем с любого партизана. Я принял это как должное.
Багров не знал, что Зарубин долго возражал против зачисления его в отряд и спорил по этому поводу с Добрыниным. Только вмешательство Пушкарева помогло решить вопрос в пользу Багрова. Когда месяц спустя Рузметов предложил назначить Багрова командиром отделения в его взводе, Зарубин тоже был против, несмотря на то, что Багров уже имел в это время на своем счету шестнадцать убитых немцев, три подорванных моста и две сожженные автомашины. Лишь после того как Багров по заданию Кострова пробрался в леспромхоз и заставил активно работать на партизан не только старосту, но и двух его помощников–полицаев, Зарубин подписал наконец приказ о назначении его командиром отделения.
— Где сейчас дочь? — спросил Беляк.
— В отряде, санитаркой… В разведку все просится…
— А как же староста выкрутился у немцев? — поинтересовался Микулич.
— Хорошо выкрутился, — усмехнулся Багров, и лицо его немного оживилось. — Старик он оказался сметливый, понял, что если следы останутся, петли ему не миновать. Взял да и прибил второго фашиста. А потом погрузил обоих на телегу, сел, да и за мной по дороге. Догнал. Вот мы с дочкой и прикатили к партизанам на подводе и с двумя гитлеровцами. Правда, долго блукали по лесу, но потом наскочили на партизан.
— Староста сейчас не виляет, работает? — спросил Найденов.
— Работает, — вместо Багрова ответил Беляк. — Он даже продуктами помогает отряду. Молодец старик! Ну что ж, бывает… всяко бывает, — как бы считая вопрос исчерпанным, заключил он. — Зовут тебя как?
— Герасим.
— Так вот, Герасим, главное, что ты осознал, что поступил плохо. Голова у тебя на плечах есть, силенка тоже, злобы к фашистам, поди, накопилось. — Беляк пытливо взглянул своими темными глазами в глаза Багрова. — Насолили они тебе здорово, а потому будешь крепко драться… А теперь иди–ка за тестем, а то мы и так долго засиделись.
Багров встал.
— Через четверть часа приведу.
Когда дверь за Багровым закрылась, первым заговорил Найденов:
— Вот это мужик! Побольше бы таких. У Добрынина глаз наметан, недаром он за него уцепился. Хороший парень!…
Беляк задержал свой взгляд на Найденове, и тот смолк.
— Чудной ты человек, Андрей Степанович, — заметил Беляк. — Все тебе хороши, и сразу ты делаешь окончательные выводы. В таких делах нельзя торопиться. Время покажет. Поработаем — увидим.
Найденов мотнул головой, улыбнулся.
— Слабость у меня такая к людям, Дмитрий Карпович, люблю я их…
— Я тоже люблю, но надо знать, кого любить и за что…
— Это ты, пожалуй, прав, — согласился Найденов.
Андрей Степанович Найденов, в прошлом наборщик типографии, а перед войной слесарь авторемонтных мастерских, занимался сейчас ремонтом примусов и керосинок, чтобы прокормить себя и жену. Всем сердцем преданный делу, дисциплинированный подпольщик, он удивлял Беляка своим неразборчивым отношением к людям. Во всех он видел честных советских патриотов, считал, что каждого из горожан можно привлечь к работе подполья.
Беляк, наоборот, привык тщательно присматриваться к людям. Он не раз напоминал Найденову, что работа подпольщика требует особого, крайне осторожного подхода к каждому человеку.
Поднявшись со стула и поправив маскировку на окне, он подошел к Найденову и спросил:
— Ты видел кинокартину «Ленин в восемнадцатом году»?
— Видел, и не раз, — ответил Найденов. — Стоящая картина! Я ее себе вот как сейчас представляю. — И он показал ладонь.
— Я о ней вспомнил потому, — продолжал Беляк, — что ты сказал «хороший парень». А помнишь, когда Максим Горький пришел к товарищу Ленину ходатайствовать, кажется, насчет какого–то профессора и на вопрос Ленина, что он за человек, ответил: «Хороший человек». Ну–ка, вспомни, что ему сказал Владимир Ильич насчет слова «хороший»?
— Помню, помню, Дмитрий Карпович, — закивал головой Найденов.
— То–то и оно! Я тоже всегда помню. «Хороший — понятие растяжимое и неопределенное». — Беляк помолчал немного. — Герасим мне тоже нравится, — продолжал он. — Мужик неглупый, и хорошо, что себя перед нами вывернул наизнанку. А характеристику мы ему дадим попозднее и по заслугам. Вот, кажется, он опять жалует, — закончил Беляк, услышав шум шагов и голоса в передней.
Конец ознакомительного фрагмента. Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.