Страница 43 из 49
Мальчишка смотрел беспомощно, и Колыванов добродушно бросил:
— Ее право, Кит. Может, попозже решится, через год, скажем…
Никита пожал плечами, он очень в этом сомневался. Маме чуть плохо не стало, когда он завел речь о выставке. Хорошо, не стала проверять, на месте ли ее работы, зря он все-таки отдал их Евгению Сергеевичу без разрешения.
А может, и не зря. Картины мама продавать не будет, это точно, зато цветы свои — запросто, она для того разделочные доски и разрисовывает.
Никита благодарно посмотрел на друга: мама теперь сможет продавать свои работы не за пятьдесят рублей, а за тысячу, даже не верится.
Тысяча!
Вместо пятидесяти!
Мама сможет зарабатывать за жизнь только рисованием, как мечтала. И уйдет с работы. Будет спать сколько хочется, ложиться когда захочет. А летом они в самом деле поедут к морю!
Евгений Сергеевич принес адрес магазина, где охотно возьмут ее работы, и оставил для мамы телефон директрисы, он обо всем с ней договорился. А маминой старушке можно просто отдавать за доски деньги, покупая их не за десять рублей, как они продаются на рынке, а за тридцать, как сейчас, чтобы старушка ничего не потеряла.
Никита озабоченно, по-взрослому, вздохнул: иначе мама не согласится. Скажет — она нас выручила в трудную минуту, торговала моими работами на рынке, мерзла там, мокла под дождем, стояла в любую погоду…
Никита сам мог за маму все сказать, настолько хорошо ее знал. Мама странная. Анна Генриховна говорит — не от мира сего.
Ну и пусть.
Зато она очень, очень хорошая!
Жаль, маме и в голову не придет, что старушка не из-за нее на холоде провела всю весну. Ведь она и зимой там со своими досками сидела, к пенсии подрабатывала. Никита это сразу понял, Анна Генриховна тоже, Евгений Сергеевич об этой старушке вообще почему-то слышать не хочет, но мама…
Нет, пусть она платит бабе Нине свои тридцать рублей, не жалко!
Анна Генриховна из кухни крикнула:
— Ну и долго мне вас ждать? Чай-то стынет!
Голос у нее басовитый, совсем не женский, такому голосу генералы позавидуют, это Евгений Сергеевич так сказал.
Никита фыркнул: попробовали бы эти генералы его няньку не послушать! Вон Евгений Сергеевич ростом под потолок, а на кухню сразу побежал, хоть и шепнул Никите, что недавно завтракал и чая совсем не хочет.
И руки бросился мыть, едва Анна Генриховна на раковину покосилась. Ох и здорово у нее это получается — бровь приподняла эдак вопросительно, любому понятно, на что намекает…
Колыванов пил чай с неожиданным удовольствием, ему вообще нравилось в этой крохотной квартирке. Облупленная, давно требующая капитального ремонта, с жалкой разболтанной мебелью, она вопреки всему казалась уютной. То ли разросшиеся цветы на подоконниках, то ли неожиданно яркие прозрачные тюлевые занавески над чистыми, хорошо вымытыми окнами, то ли какая-то незримая аура, во что он никогда раньше не верил…
И старуха нянька такая колоритная!
И Кит-Китеныш, не рыба, не зверь морской, а мальчишка шестилетний с внимательными темно-карими глазами и круглой головой, волосы торчат как иглы у ежа…
Дотошный донельзя!
Колыванов бросил короткий взгляд на договор с магазином «Народные промыслы» и удовлетворенно ухмыльнулся: поделом старой ведьме! Не зря он заподозрил неладное, узнав от матери цену, не зря занялся небольшим расследованием, не зря потратил на это несколько дней.
Директриса позвонила ему, едва «художница» переступила порог магазина, как и договаривались. Так что старуха уже при нем попала в кабинет со «своими» работами. И при нем врала, какая она талантливая и несчастная, неоцененная вовремя и живущая теперь на копейки от проданных рисунков.
У Колыванова руки задрожали, когда он рассматривал тяжелую гроздь белой сирени, небрежно брошенную на грубый деревянный стол, он даже носом потянул машинально, ожидая услышать пронзительный и сладкий запах…
И покраснел, поймав себя на этом!
И вспомнил почему-то смешную очкастую девчонку-уборщицу, от ее волос тоже пахло сиренью.
Со старухой Колыванов связываться не стал, не имело смысла. Лично выкупил у нее обе принесенные работы и фальшиво улыбался, провожая старую ведьму до порога, только что руки ей не целовал.
А директрисе — кстати, вполне приличная тетка! — объяснил ситуацию, и уже через час они набросали предварительный договор, понятно, его теперь нужно согласовать с матерью Никиты. По нему она обязана сдавать магазину свои работы — не менее пяти в неделю — по цене тысяча рублей — чистыми! — уже после вычета всех налоговых сумм — за каждую.
Немного, конечно, за такие акварели, но это лишь на год, потом договор можно пересмотреть.
В любом случае это не пятьдесят рублей!
Колыванов был собой доволен. Не ради художницы старался, пусть и талантливой, ради Никиты время терял, уж очень нравился ему этот забавный мальчишка.
Колыванов пил чай и с интересом слушал рассуждения Анны Генриховны о приближающемся лете, о странных ценах на продукты и о невозможности купить нормальное «отечественное» мясо.
Мол, скупают проклятые москвичи — русских среди них хорошо если один из десяти, а патриотов так вообще нет, вместо сердца — денежные знаки! — российские свинофермы, а потом заваливают рынки импортной свининой, безвкусной, расползающейся под ножом, напичканной химикатами. К сожалению, она много дешевле произведенной в России.
Как такое может быть, Анна Генриховна не понимала и понимать не хотела. Возмущалась искренне: никого не волнуют проблемы страны, пусть крестьяне спиваются без рабочих мест, кому до них дело? Свежего парного мяса уже и не купить, только мороженое…
— Ну и зачем им скупать свинофермы? — с усмешкой поинтересовался Колыванов. — Импортной свининой торговать, а свою куда?
— Своей-то уж и нет почти, — хмуро ответила Анна Генриховна, поглядывая на него как на слабоумного. — Сократили поголовье до минимума, просто чтобы фермы не закрывать. Импортное мясо толкают запросто, покупателю-то в магазинах говорят — наше. Мол, с нашей свинофермы пришло. Ведь правда с нашей, не врут! А где произведено, кто разбираться будет?
Колыванов не спорил, с аппетитом ел крошечные пирожки с морковью и удивлялся, насколько вкусные с такой-то простенькой начинкой. Слушал воркотню старой няньки о безголовом правительстве, о поздней весне, об оскорбительно малых пенсиях — не гуманнее ли стариков просто пристрелить? — и думал о своем.
Он уже неделю не видел маленькой уборщицы. Старательно проезжал мимо офиса на Первомайской, хотя хотелось забежать хоть на пару минут: вдруг она на месте?
Колыванову почему-то казалось нечестным видеться с девчонкой до развода. Была в ней… какая-то чистота, нездешняя, почти неземная, никогда раньше Колыванов не встречался с такими женщинами.
Красавицы, смазливые глупышки, умные хищницы или просто симпатичные девицы, неравнодушные к его кошельку, — кого только не было в его жизни. Всегда Колыванов радовался своему фиктивному браку, никогда всерьез не помышлял о женитьбе.
Этих девушек не хотелось защищать — да они и не нуждались в этом! — с ними не хотелось связывать жизнь. Они просто неплохо проводили время вместе. Колыванов никогда не жадничал, и его любовниц это вполне устраивало. Они жили с ним, отлично зная, что он женат, и практически каждая мечтала его развести.
Сейчас Колыванов чувствовал: узнай смешная девчонка о его браке — разве докажешь, что он фиктивный? — и все закончится, так и не начавшись. Это очкастое недоразумение никогда не станет встречаться с женатым мужчиной!
Колыванов смеялся над собой и своими глупыми идеями — кого в наше время останавливает брак? — но почему-то твердо знал: так будет.
Вот и обходил офис на Первомайской на всякий случай, хотя мучительно хотелось увидеть забавную девчонку, хотя бы просто увидеть…
Глава 14
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Таня буквально кипела — вот это день рождения! Вот так отметила четверть века, свой первый серьезный юбилей!